И этот её покой подействовал на меня странно. Глухая, удушающая ярость, которая с самого утра давила на моё сердце из-за её скорой свадьбы, начала медленно отступать. Видеть, как этот проклятый, сшитый для другого мужчины наряд лоскут за лоскутом сползает с её тела, принесло мне истинное, почти физическое облегчение.

Истерзанные остатки белого верхнего шёлка всё ещё двусмысленно цеплялись за её предплечья, придавая ей вид пленительной, порочной наложницы. Элара сокрушённо вздохнула, и сама сбросила эти лоскуты, позволив им окончательно упасть на мрамор.

Она прекрасно поняла, что этот наряд вызывал у меня лишь глухую ярость. И хотя в одной лишь тонкой нижней сорочке возле жаровни ей явно было зябко, она не проронила ни слова протеста. Довольный её поразительной покладистостью, я наконец спрятал клинок обратно в рукав.

Элара быстро сориентировалась: она подняла с пола мой брошенный плащ и поплотнее укуталась в него. Чёрный лисий воротник мгновенно очертил её лицо, сделав его визуально крошечным, фарфоровым и сияющим.

Я слегка приподнял веки, но предпочёл промолчать. Заметив моё молчание, она поспешила воспользоваться моментом и тихо, вкрадчиво спросила:

— Моя семья не знает, что я нахожусь здесь, в качестве... «гостьи» Вашего Высочества. Отец и брат наверняка сходят с ума от тревоги. Могу я отправить им хотя бы короткую весточку?

Я вальяжно откинулся на подушки кушетки, поджав под себя ноги, и холодно усмехнулся:

— А ты как думаешь, Элли?

***

Элара Валериус

Этот взгляд я знала слишком хорошо. Он означал твёрдое, не подлежащее обжалованию «нет». Мой разум тут же услужливо воскресил события ещё этой жизни, произошедшие всего несколько месяцев назад. Тогда я точно так же, прикрываясь заботой о спокойствии родителей, вымолила у него возможность отправить весточку, а сама использовала это как предлог, чтобы тайно встретиться с братом Юлианом — и сбежать на рассвете, оставив Каллума ни с чем. Для человека с его обострённой паранойей и израненной душой это был сокрушительный удар по едва зарождавшемуся доверию. Он больше не собирался совершать ту же ошибку.

— Кажется, моя госпожа круто заблуждается насчёт своего нынешнего положения, — медленно произнёс он, чеканя каждое слово с леденящим душу спокойствием. — Подарок, боюсь, не имеет ни малейшего права выдвигать условия или о чём-то просить.

Но я даже не смутилась. В моей прошлой жизни я видела его в моменты куда более страшного безумия — когда он, залитый кровью врагов, восходил на окровавленный регентский престол. Я знала каждую трещину в его броне, знала, что за этой жестокой маской скрывается глубоко несчастный, отчаянно нуждающийся в любви человек. Эта искренняя, непреодолимая нежность, которую я больше не могла (да и не хотела) в себе подавлять, подсказала мне правильный тон. Я знала, как укротить его внутреннего зверя.