Маркус Август, заметив замешательство младшего брата, поспешил взять удар на себя, пытаясь вернуть беседу в деловое русло. Сложив ладони перед грудью, он поспешно заговорил:

— Ваш покорный слуга лично осмотрел тела казнённых мятежников, включая остатки приспешников бывшего заместителя министра Олдена Граля…

— О, господин Август, — я бесцеремонно перебил его, позволив лёгкой, почти ласковой улыбке коснуться моих губ. Однако мой тон оставался леденящим. — Вы не только управляете казной империи и надзираете за поведением чиновников, но теперь ещё и хотите допрашивать меня о том, как именно я расправляюсь с предателями? Вы поистине обременены государственными заботами. А знаете ли вы, отчего умер Олден Граль?

Маркус снаружи мгновенно умолк. Опасная тишина в зале стала осязаемой, удушающей.

— Оттого, что совал свой нос в дела, которые его совершенно не касались, — ответил я вместо него, чеканя каждое слово.

Тонкая, изящная и смертоносная издёвка. Скрытый смысл этого намёка был прозрачен как лёд. Даже через ткань завесы я почувствовал, как Маркус внутренне вздрогнул, словно я заглянул в самую его душу и обнажил все его потаённые страхи.

Он инстинктивно склонил голову ещё ниже, поспешно отступая:

— Повинуясь императорскому указу, я лишь разделяю военные тяготы с суперинтендантом и верховным главнокомандующим. Моё пребывание на этой должности без должных заслуг — лишь стыд для меня.

Поняв моё истинное настроение и не желая испытывать судьбу, Маркус Август быстро сориентировался. Произнеся эти дежурные слова напускного самоуничижения, он уже готов был отступить назад, уводя импульсивного Адриана прочь из моего логова.

— Погодите, — лениво окликнул я их, останавливая у самого выхода.

Я перехватил Элару за талию, прижимая её сопротивляющееся тело к своей груди так плотно, чтобы она кожей чувствовала каждое движение моих губ. Склонившись к самому её ушку, я медленно, наслаждаясь моментом, произнёс достаточно громко, чтобы звук долетел до дверей:

— Передайте мои самые искренние пожелания вашей невесте, второй господин Август.

Это был прямой, неприкрытый вызов, сокрушительный щелчок по носу его мужской гордости. Я почти физически ощутил, как Адриан там, за занавеской, задрожал от бешенства, а его бледное аристократическое лицо залила краска слепого гнева. Этот наивный дуралей даже не догадывался, что его обожаемая «Элли» уже превратилась в хрупкую птицу, запертую в золотой клетке моих объятий, и её судьба целиком принадлежит мне.

Маркус, однако, сохранил ледяное хладнокровие. Намертво удерживая готового сорваться брата, он ровно ответил: