В этот момент меня пронзило внезапное осознание: за последние полгода Каллум перестал быть тем худым, измождённым парнем, которого я когда-то подобрала в грязи. Его тело обрело зрелую, сокрушительную силу из моей прошлой жизни. Каждая линия его мышц теперь дышала скрытой мощью, готовой в любой миг вырваться наружу смертоносным вихрем.

Неужели он только что вернулся со своего ночного побоища?

Пока я терялась в догадках, Каллум насухо вытер руки и небрежно набросил на плечи одеяние, снятое с деревянной вешалки. Это снова были белоснежные шелка, но скроенные немного иначе, чем те, что были на нём ночью.

— Вейн, — позвала я, приподнимаясь на постели. Мой голос после долгого сна звучал слегка хрипло, но мягко. — Ты совсем не спал этой ночью? Куда ты уходил?

Каллум неторопливо затянул пояс на талии, выжал ещё одно чистое полотенце своими побелевшими от ледяной воды пальцами и подошёл к креслу у кровати. Вальяжно закинув ногу на ногу, он ровным, безмятежным тоном произнёс: — Зажигал лампы.

Я растерянно моргнула.

— Лампы?

— Я зажёг больше ста штук. Неописуемая красота, — он вкрадчиво, тихо усмехнулся и без лишних слов опустил прохладную влажную ткань прямо на моё заспанное лицо.

Я не стала расспрашивать дальше. Моё сердце пропустило удар, а по спине пробежал леденящий холод: я слишком прекрасно помнила из своей прошлой жизни, до перерождения, что именно означали эти «лампы» в устах будущего Безумного Регента. В тех жутких воспоминаниях, от которых я так отчаянно пыталась спасти свою семью, Каллум обожал превращать тела врагов в закрученные белые коконы, подвешивая их к потолку в знак своего безжалостного, кровавого триумфа. Его ночная месть наёмникам Восточного Дворца оказалась скорой, страшной и пугающе узнаваемой.

Подавив внутреннюю дрожь и убрав прохладное полотенце от лица, я послушно принялась обтирать щёки, возвращая себе маску абсолютного спокойствия. Заметив, что Каллум не отрываясь наблюдает за каждым моим движением, словно выискивая на моём лице проблески прежнего ужаса или отвращения, я на секунду задумалась, а затем мягко и открыто улыбнулась ему:

— Если тебе так нравятся лампы, то в ночь Праздника Влюблённых мы можем пойти к реке и вместе запустить фонарики желаний.

Уголки его глаз едва заметно приподнялись. Он наверняка ждал, что на моём лице отразится привычное отвращение, ужас или разочарование от его жестокости, но вместо этого получил лишь спокойное, тёплое принятие. Я сознательно использовала крупицы искренней доброты, чтобы попытаться растворить ту первородную злобу, что сжигала его изнутри. Каллум принял эту негласную игру, и его пальцы, до этого напряжённо постукивавшие по подлокотнику кресла, постепенно расслабились.