Действовать я могла лишь одной здоровой рукой, поэтому умывалась медленно и аккуратно. Белоснежная ткань шаг за шагом скользила по моему лицу, спускалась к линии челюсти и очерчивала шею, пока не остановилась у самой ключицы. Постукивание пальцев Каллума по дереву сделалось совсем редким. Его тяжёлый, потемневший взгляд замер в той же точке.

— Всё, я закончила, — я аккуратно сложила полотенце и оставила его на краю кровати.

Каллум ещё какое-то время безмолвно изучал меня, а затем подался вперёд и взял со стола небольшую глиняную баночку со снадобьем.

— Моей госпоже пора сменить повязку.

Я потянулась было, чтобы забрать лекарство, но Каллум плавно отвёл руку назад, продолжая медленно вращать баночку в ладони. Поняв, что он не сдвинется с места, и взглянув на труднодоступную рану на своём плече, я безмолвно признала его правоту. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы справиться со смущением, после чего я тихо прошептала: — Что ж.… тогда я доверяюсь тебе.

Я осторожно ослабила завязки своего платья. Помедлив, я потянула тонкую шёлковую сорочку вниз, оголяя руку до самого локтя.

***

Каллум Рейн

Она послушно потянула тонкую ткань сорочки вниз, обнажая руку до самого локтя. Моему взору открылось её хрупкое плечо, изящный изгиб ключицы и край абрикосово-розового шёлка с искусной вышивкой. Её кожа была ослепительно белой и нежной, словно первозданный нефрит, и оттого багровая, воспалённая рана от отравленной стрелы казалась уродливым, святотатственным клеймом. Кто-то посмел оставить след на том, что принадлежало мне. Одной этой мысли хватало, чтобы внутри меня вновь заворочалась тёмная, удушливая ярость, требующая чужой крови.

Я аккуратно поддел пальцами узел старой повязки. Мой голос против воли опустился до непривычно низкого, бархатного шёпота: — Потерпите, госпожа.

Марля намертво присохла к краям раны, напитавшись подсохшей кровью. Я потянул ткань, и Элара мгновенно сжалась, поджав колени к груди и уткнувшись в них подбородком. Она крепко зажмурилась, судорожно затаив дыхание. Эта её манера упрямо и беззвучно сносить страдания пробуждала во мне странное, тёмное любопытство — я хотел видеть её слабость, хотел, чтобы она полностью раскрывалась только передо мной, но в то же время её боль отзывалась во мне непривычным, глухим беспокойством.

Когда с повязкой было покончено, я зачерпнул подушечкой пальца немного прохладной мази из глиняной баночки. Мои прикосновения были медленными, точными, едва ощутимыми.

— Это снадобье ускоряет заживление и предотвращает появление рубцов. На теле моей госпожи не останется ни единого следа, — тихо приговаривал я, заставляя её вслушиваться в мой голос и отвлекаться от боли. Я не позволю никаким шрамам осквернить её совершенство.