Возвращались домой через четырнадцать дней. Рубен в окружении нанятых медиков. Летели не через Москву, а сразу к себе. Филипп организовал медицинский эскорт, как только самолёт приземлился.
Томительный месяц ожидания.
Когда на дворе вдруг проснулся май, зацвела черёмуха и слегка позднее сирень, Рубен натягивал на себя тонкую шапку, потому что стеснялся. При этом вёл себя немного по-юношески глупо, стараясь убедить меня, что всё в порядке.
— Прости, что так произошло, Саш. Я думал, что обойдётся без экстренных ситуаций.
— Ты не сказал, потому что я бы не бросила.
Мы сидели во дворе его дома возле фонтана. Я на широком бортике, а он на скамейке рядом.
— Я знаю, что мы с тобой никогда не будем вместе. Я знаю это, родная.
Горячие губы коснулись костяшек пальцев. Я грустно улыбнулась.
— Мы с тобой никогда не будем вместе, Рубен. Но это не означает, что если с тобой что-то случится, я холодно заключу: «туда тебе и дорога».
— Знаешь, когда я лежал и не приходил в себя… Я до последнего бежал к тебе. Ты стала моими семью минутами перед смертью.
И горячие слёзы текли из моих глаз и казалось, что я так сильно устала за эту долгую жизнь.
Рубен проводил меня до машины. Наклонившись, криво улыбнулся.
— Я твоим буду всегда. Это не жалкая пародия. Это всё-таки понимание того, что когда женщина даётся Господом — она и болезнь, и панацея. И она самое важное — Божественная благодать и самый яркий грех. Я твоим буду, чтобы ни случилось.
В слезах я ехала до дома, понимая, что там, в больнице, умерла я.
А приехав, зайдя в квартиру, сев на прогретый солнцем пол, я вытащила мобильник.
Старый номер.
И торопливые, быстрые слова:
— Привет, меня зовут Саша. Саша Суворова. Ты знаешь, мы с тобой как-то переспали, а ты назвал меня Соней. Я тебе нос разбила. Когда уходил, ты сказал, что я могу позвонить. Я звоню. Я звоню, потому что больше не могу. Я сломалась. Я почти похоронила мужа. Я сломалась, Виктор. Пожалуйста, прошу тебя Виктор…
— Где ты?
Глава 95
Глава 95
Беркутов.
Иногда кажется, что ты всё в этом мире предусмотрел и по-другому быть не может.
Маленький мальчик, который не разговаривает — не то что не гордость отца-генерала, а скорее позорище, которое надо прятать с бедной женщиной по санаториям, по профильным лагерям. И каждый раз, видя, как мальчишка заикается, начинать хмуриться. От чего мальчик ещё сильнее заикается.
Но несмотря на то, что мальчишка сначала заикался, потом то танцевал, то пел, то играл в драматическом кружке — после восемнадцатилетия наступила армия. Слава богу, к этому времени мальчишка уже всё для себя решил в этой жизни. Абсолютно всё. Поэтому в армии, вместо того чтобы чистить картошку, таскать мешки с песком, он устроился очень хорошо, чем папу-генерала безумно бесил. Как-то так умудрился договориться через его голову, умудрился наладить контакты и устроил своеобразную подпольную торговлю в казарме.