Он сделал это против моей воли, и не надо здесь рассказывать, что если это муж, то ему можно. Ему нельзя, когда жена кричит “нет”. И все это бредни экзальтированных баб, которые рассуждают о том, что если жена не дала, значит, мужчина имеет практически узаконенное право гульнуть, ну или взять её силой. Это бредни чокнутых женщин, которые говорят о том, что у нормальной бабы никогда не болит голова и она всегда готова быть со своим мужем.
Нет, не всегда.
И когда говорят: "ну что тебе жалко? Ну болит у тебя голова. Ну не хочешь ты ничего. Ну потерпи немного". Это тоже из больного.
Гончаров залетел в квартиру и огляделся. В янтарных глазах плескалось раздражение и усталость.
– Александра.
Я натянула на себя джоггеры и сидела также в блузке. Обнимала себя за плечи и согнувшись пополам в кресле. Он приблизился осторожно, аккуратно, как будто бы находился рядом с невменяемым человеком. Его ноги ступали ровно так, чтобы не задеть капли крови на белом керамограните.
– Саш. – Гончаров опустился возле кресла на корточки и посмотрел снизу вверх мне в глаза. – Поехали на освидетельствование.
– Пистолет в ванной валяется.
– Плевать на пистолет. Серьёзно, поехали на освидетельствование.
– Я в душ не сходила. – Честно призналась, и дрожь пробрала все тело.
– Плевать.
– Я не хочу залететь.
И мне показалось, что вот этот момент, когда идёт чёткое понимание, что ты не хочешь ничего общего иметь с этим мужчиной, ты боишься момента того, что вдруг окажется, что ты забеременела – он был показательным. Как бы не развернулась эта ситуация, как бы не развился у меня дурацкий стокгольмский синдром, после этой мысли я понимала, что ничего дальше не будет. Мне кажется, нежелание иметь что-то общее с человеком – это и есть конец.
– Пойдём. – Гончаров встал и постарался, не дотрагиваясь меня, оградить со всех сторон.
То есть, он делал вид, что приподнимает меня за локти, хотя между моей рукой и его пальцами оставалось расстояние в пять сантиметров. Он боялся меня. Он не знал, как я сейчас среагирую. Он боялся, что я впаду в истерику и начну кататься по полу от боли и непонимания.
Но я не собиралась ничего подобного делать. Я отдавала себе отчёт в том, что поплакать, даже если когда-нибудь я разблокирую свои слёзные железы и наконец-таки вспомню, что притворяться о том, что у меня нет сердца, уже бессмысленно, я смогу потом. Я все это смогу сделать потом.
А сейчас дрожащими руками я накинула поверх блузки короткую кожаную ветровку, схватила паспорт, телефон и ключи. Закрыла дверь.
Когда я села в машину, Гончаров отвёл глаза. Он был одним из тех юристов, которые умудрялись договариваться с дьяволом в прямом и переносном смысле. Он работал с практически всеми компаниями, с кем у нас создавались очень хрупкие отношения. Потому что умел договариваться. Он подготавливал просто с ума сходящие договоры. Я очень дорожила этим специалистом. А после того, что у нас сейчас произошло, я понимала, что вцеплюсь в Гончарова мёртвой хваткой и черта с два он куда-то денется.