Лошадям тоже приходилось нелегко. Телемах старался делать стоянки возле иссушенных солнцем, омелевших речушек, по берегам которых можно было отыскать хоть какую-то растительность, но кони никак не могли наесться впрок.

Два раза они проходили мимо каких-то деревушек. Телемах осторожничал. Прежде чем пуститься в дорогу, он всегда внимательно изучал местность с вершины какого-нибудь холма. Пока что ему удавалось издалека замечать любые признаки присутствия людей.

Погони не было видно. Однако несколько раз Телемах замечал конные разъезды. К счастью, в лабиринте окружающих древних скал было несложно укрыться самим и спрятать лошадей.

Они начинали движение в сумерках и ехали до темноты. Последние дни луна росла, так что, если на небе не было облаков, они могли продолжать путь в ее тусклом свете. Глубокой ночью они делали небольшой привал и вновь седлали лошадей, едва на востоке брезжил рассвет. Они двигались очень медленно и осторожно и останавливались, когда тени редких деревьев становились короче их собственной высоты.

Днем они прятались в какой-нибудь расщелине между скал. Телемах отправлялся в разведку и на охоту, а Артемисия возилась со своей драгоценной скрижалью, стараясь определить их местоположение на карте. И ее наблюдения не очень обнадеживали. В редкий день им удавалось преодолеть более сотни стадий, зачастую — существенно меньше.

Недоверие первых дней между ними ушло. Но отношения продолжали оставаться какими-то странными. Напряжение оставалось. В каждом слове Артемисии Телемаху слышалась скрытая насмешка, пренебрежение или даже снисхождение. И это бесило больше всего, хотя он, конечно, старался не подавать виду. Масла в огонь его неприязни добавляло ее бесконечное раздражающее всезнайство. Стоило ему обронить какое-то слово, упомянуть какой-то предмет, она начинала рассказывать о нем и могла говорить бесконечно. Свойства минералов и небесных тел, особенности рельефа, законы природы, повадки животных — всё это она могла обсуждать буквально часами.

“Как размножаются ежики… — внутренне кипел Телемах, слушая очередную лекцию. — Ты попробуй поймай хоть одного! А потом мне расскажешь!” Но он сдерживал себя и старался говорить как можно меньше. Хотя стоило признать, что порой слушать Артемисию было довольно интересно. Знания девушки действительно были необычайно глубоки и разнообразны. Правда, иногда Телемах терял нить ее рассуждений и просто наблюдал, как она болтает, поминутно поправляя лезущий в глаза непослушный локон или трет пальцем свой вздернутый нос.

Однако оживленность ее рассказов таяла с каждым днем. На Артемисию стало больно смотреть: впалые щеки, острые скулы, голодный блеск в глазах. Их скудные припасы давно закончились, а охота почти ничего не приносила. Через дюжину дней стало понятно, что им жизненно необходимо пополнить запасы, а значит, придется выйти к людям.