То ли дерево изначально было некачественным, то ли долгий полет во влажном воздухе ему не понравился, но факт есть факт… Хруст! Колеса разъехались в стороны, словно копыта у коровы на льду, нас несколько раз тряхнуло, вжав в страховочные ремни, а потом с противным треском со своего места вырвало мотор, и он, блеснув на солнце стальными гранями цилиндров, улетел вперед. Впрочем, это сыграло мне даже на руку: лишившись большей части массы, «Десятка» почти сразу остановилась. Почти без новых повреждений.

В мыслях невольно мелькнуло: два-два. Два раза сел нормально, два раза — разбил самолет. Не Зигзаг Маккряк, но… Что-то не нравится мне эта традиция. Стоп! Все потом! Шок прошел, я убедился, что цел, и поспешил выскочить наружу.

— Врача! — я слышал, как стонет на переднем сиденье Рокоссовский.

Ему-то подобное приземление точно тяжелее далось, но стонет — значит, жив.

— Врача! — снова закричал я, и в толпе бегущих к нам пилотов, механиков и обычных солдат движение с полностью хаотичного сменилось на более-менее осмысленное.

Подбежавшие помогли мне убедиться, что ефрейтора можно шевелить, а потом мы вместе вытащили его на открытое пространство. Как раз примчались два фельдшера с носилками, и даже целый доктор с презрительным взглядом и козлиной бородкой соизволил показаться лично. Впрочем, несмотря на первое впечатление, он довольно профессионально осмотрел Рокоссовского и без лишних разговоров приказал тащить его в операционную… Наверно, это даже хороший знак. Мне ли не знать, что половина самых лучших врачей — это сволочи в той или иной степени.

— Вот и все, — осознав, что я все-таки сделал то, что должно, я расслабился и сполз на землю прямо у остатков своего «Ньюпора».

— Летчик?

Не сразу пришло осознание, что я на самом деле не один. Механики, солдаты и прочий обычный люд держались на расстоянии, а вот рядом со мной остались… Пятеро! В глаза сразу бросились красные погоны с золотистым орлом. Только разные. У улыбающегося глазами кавказца, протянувшего мне руку, на них была широкая серебряная полоска и звезда.

— Зауряд-прапорщик Владимир Левонович Микаелянц, — представился он. И ведь еще совсем молодой, лет двадцать пять, а усы уже с проседью, и на щеке длинный тонкий шрам, почти от края рта до самого уха.

— Вольноопределяющийся, пилот, Иван Андреевич Крылов, — ответил я, поднимаясь на ноги.

— Родственник?

— Тезка.

Я посмотрел на остальных, ожидая, что они тоже представятся, но… Молодой парень с самыми простыми погонами и еще детскими вихрами на голове растерянно оглянулся. Еще один, похожий на сошедшего с женского плаката романтического актера, усмехнулся и толкнул плечом стоящего рядом товарища. А у того на лице мелькнуло только с трудом скрываемое презрение.