Его зрачки сузились, воздух в павильоне раскалился от его ярости. Я ударила в самую болезненную точку, прямо по его кровоточащему эго.

Он занес руку. Я ожидала пощечины, или удара ци, и закрыла глаза.

Но удара не последовало.

Вместо этого я почувствовала, как его пальцы, сжимавшие мой подбородок, дрогнули. Хватка ослабла, а затем его большой палец медленно, почти судорожно скользнул по моей нижней губе, стирая каплю крови. Это прикосновение обожгло меня сильнее любого огня. В нем было столько извращенной, пугающей нежности, граничащей с безумием, что я вздрогнула и распахнула глаза.

Он смотрел на мои губы, его дыхание стало тяжелым и рваным.

— Ты права, — прошептал он. — Моя святость разбита. И разбила ее ты.

Звон.

Громкий, протяжный звон ритуального колокольчика у ворот Павильона Одинокой Луны разорвал сгустившееся напряжение. За ним последовал второй, третий.

Кто-то из старейшин осмелился подойти к личной обители Жреца.

Цзян Хаоян отдернул руку, словно очнувшись от тяжелого дурмана. Он резко поднялся на ноги, отворачиваясь от меня. Его спина снова стала идеально прямой, но я видела, как напряжены его плечи.

— Ваше Святейшество! — донесся снаружи приглушенный барьером, взволнованный голос Настоятеля Внутреннего Двора. — Простите, что тревожим ваш покой! Но Внешний Двор подвергся нападению! Гули прорвали защиту!

Цзян Хаоян не шевелился, он стоял посреди комнаты, глядя в пустоту.

— Ваше Святейшество! Мы видели, как вы спустились и уничтожили тварей своим божественным мечом! Слава вашему милосердию! Но... старейшины ощутили всплеск чудовищной демонической ци перед вашим появлением. Первородная тьма! Молим вас, скажите... вы нашли источник этой скверны? Вы уничтожили его?

Сердце в моей груди на мгновение остановилось.

Вот он, момент истины.

Всего одно слово Цзян Хаояна. Одно движение руки, снимающее барьер, и сюда ворвутся старейшины с обнаженными мечами. Меня разорвут на части во имя светлого Дао. И он, Верховный Жрец, восстановит свою репутацию, доказав, что его гнев обрушился на предводительницу демонов. Это был его единственный шанс спасти свою душу и очистить карму.

Он медленно повернул голову и посмотрел на меня.

В тусклом свете жемчужины я видела его лицо совершенно четко. В нем больше не было ярости, теперь нем было смирение висельника, который сам надевает петлю себе на шею.

Он знал свой долг, знал законы небес.

Но он смотрел на меня, лежащую на полу в его покоях, связанную его собственной силой, и в его потемневших глазах читалась мысль, от которой моя кровь обратилась в лед: