Я вонзила ногти связанных рук в собственные ладони. Тело девушки, в котором я находилась, не знало мужчин. Оно было слишком узким, слишком нежным для его колоссальных размеров и первобытного напора. Горячие слезы брызнули из моих глаз, смешиваясь с испариной на висках.

Цзин Хаоян замер, его тело натянулось как струна. Он почувствовал преграду, которую только что сломал, почувствовал горячую кровь девственницы на своем естестве.

Его дыхание сбилось. Он оторвался от моих губ и посмотрел на мое лицо, искаженное болью. На долю секунды сквозь непроницаемую пелену безумия в его глазах промелькнул шок, а затем... его взгляд затопила непередаваемая, жгучая нежность, смешанная с еще большей, собственнической яростью.

Демоница, которую проклинал весь мир, оказалась нетронутой. И он стал первым, и единственным.

— Хуаньси... — выдохнул он, и в этом звуке было столько сводящей с ума боли и глубокого наслаждения, что у меня перехватило дух.

Он не стал выходить. Вместо этого он начал двигаться.

Сначала медленно, стиснув челюсти, давая моему телу привыкнуть к его невыносимым, обжигающим размерам. Каждое его движение отдавалось тупой болью, которая постепенно, толчок за толчком, начала растворяться в совершенно ином, незнакомом мне чувстве.

Его искаженная, темная ци хлынула в меня вместе с его движениями. Она проникла в мои меридианы, обвиваясь вокруг моей запечатанной демонической тьмы, словно змея. Наши энергии сплелись воедино в безумном, кощунственном союзе. Свет и тьма, святость и порок сошлись в одной точке, рождая внутри меня бурю невиданной мощи.

Боль уступила место обжигающему, первобытному удовольствию.

Я начала двигаться ему навстречу. Мои связанные руки бессильно дернулись, сандаловые бусины четок больно впились в нежную кожу, но я больше не обращала на это внимания.

Почувствовав мой отклик, Цзян Хаоян потерял последние остатки контроля. Его движения стали жесткими, животными, глубокими. Мраморный постамент Будды сотрясался от силы его толчков. Он вбивался в меня с такой отчаянной яростью, словно пытался пробить себе путь к моей душе и спрятаться там от гнева небес.

Шлепки тел эхом разносились по пустому залу. Его пот смешивался с моим, кровь из его открывшихся ран пачкала мою светлую кожу. Он целовал меня везде, куда только мог дотянуться, оставляя багровые синяки и укусы на моей груди, шее, плечах.

— Моя... только моя... — хрипел он, теряя связь с реальностью.

Волна невыносимого, искрящегося наслаждения начала туго скручиваться внизу моего живота. Я задыхалась, запрокидывая голову, царапая ногтями холодное золото статуи.