Ира буквально повисла на нем, схватив за рукав.— Вадим Сергеич! Боже, как вы вовремя! Тут нам убивать пришли... они ломились, орали, дверь чуть не выбили! Вы их видели? Вы их поймали? — она тараторила, счастливо заглядывая ему в лицо, улыбаясь во все тридцать два.
— Спокойно, Ирина, — он мягко освободил руку, но без раздражения. — Я тут обезвредил этих гавриков, что к вам ломились. Один, правда, успел с лестницы скатиться, когда я его за шкирку взял. Но ничего, до свадьбы оправится. Так совпало, ко мне ребята заезжали, как раз и приняли. Их уже увезли. Не бойтесь.
— Обезвредили! — восхищенно выдохнула Ира, и в ее голосе звучало такое обожание, что даже я сквозь пелену усталости и страха это заметила. Она смотрела на него как на супергероя, явившегося в самый критический момент. — А вы? Вы не ранены?
— Все в порядке, — он коротко кивнул, но взгляд его уже скользнул дальше, за плечо Иры, вглубь коридора.
Он смотрел на меня.
Я стояла у стены, прижимая к себе Степу, и чувствовала себя вывернутой наизнанку. Без косметики, с растрепанными волосами, в чужой одежде, с заплаканным лицом и трясущимися руками. Я не знала этого человека, не знала, можно ли ему верить, и от его пристального, оценивающего взгляда мне стало не по себе.
А он смотрел именно на меня. Не на Иру, которая сияла перед ним. Не на обстановку квартиры. На меня. И в его глазах не было ни любопытства, ни снисходительности. Было что-то другое — внимательное, изучающее, спокойное. Он словно сканировал меня, оценивая состояние, степень угрозы, готовность держать удар.
— Это ваш ребенок? — спросил он негромко, кивая на Степу.— Да. Мой сын, — ответила я, и голос предательски дрогнул.— Он не пострадал?— Нет... то есть да... он испуган. Мы все испуганы.
Он кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на досаду. Или, может быть, на понимание.— Показания нужно будет дать. Вы сможете сейчас или лучше в участок вас вызвать завтра?.
Ира закивала с такой активностью, будто речь шла не о процессуальных формальностях, а о приглашении на свидание.— Конечно-конечно! Я все расскажу! Я даже записи делала! А у Кати есть диктофон! Там все угрозы! Они требовали открыть, говорили, что ребенка удерживают насильно, это же ложь, правда? Вы им сказали, что это ложь?
— Ирина, — он мягко прервал ее, и в его голосе проскользнула едва заметная усталость от женской словоохотливости. — Вы действительно пережили стресс. Лучше успокоитесь, все обдумаете и придете завтра.
Он снова посмотрел на меня. Этот взгляд был другим — не оценивающим, а почти... обещающим? Я не могла понять. Может, мне показалось от перенапряжения. Но когда он сказал: