Каллум взял расчёску и неторопливо, мучительно медленными и бережными движениями принялся перебирать прохладные пряди моих волос, собирая их в причёску. Его прикосновения были настолько естественными, что, не увидь я этой ночью своими собственными глазами то леденящее душу, кровавое испытание, я бы непременно поверила, что это самое обычное утро. Самое тихое, мирное утро в нашей жизни.

Каллум собрал мои волосы в простой свободный пучок. Из-за отсутствия опыта причёска получилась слегка растрёпанной и небрежной, что лишь добавило моему отражению в зеркале меланхоличного, болезненно прекрасного весеннего очарования.

— Каллум.

Я не стала разоблачать ту жестокую, багровую проверку, что разыгралась здесь под покровом ночи. Лишь крепче сжала пальцы в кулаки, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче и ровнее: — Мне нужно вернуться домой.

Я пристально следила за каждым изменением в его лице через зеркальную гладь.

— Погода сегодня на редкость чудесная, — отозвался он с абсолютным, сводящим с ума хладнокровием, искусно игнорируя мою просьбу. — Вот разделим утренний мясной бульон, и я возьму тебя на прогулку по Остерхольду.

Мои ногти до крови вонзились в ладони. Я отчётливо видела, что Каллум намеренно уводит разговор в сторону. Он был слишком умён, слишком пугающе проницателен к человеческим сердцам — прояви я хоть каплю нерешительности, вины или страха, мне ни за что не удалось бы обмануть его зоркий взор. Я тихо вздохнула, развернулась к нему и, перехватив его прохладную руку, поднялась с кресла, чтобы высказать всё до конца: — Послушай меня, Каллум. Я должна немедленно вернуться в поместье Валериусов.

Его напускное равнодушие не исчезло, но взгляд мгновенно обострился. Каллум безмолвно смотрел на меня долгую, удушающую секунду, а затем тихо, зловеще рассмеялся, отчего у меня по спине пробежал мороз.

— Я так привык примерять на себя роль покорного, ничтожного слуги перед моей драгоценной Элли... и так редко позволяю себе гневаться в твоём присутствии. Должно быть, из-за этого моя Элли решила, что у её Регента на редкость кроткий нрав?

Он шагнул ближе, его высокая фигура полностью затмила предрассветный свет. Каллум властно приподнял мой подбородок своими холодными пальцами и выдохнул прямо мне в губы: — Этот строптивый рот определённо заслуживает сурового наказания.

Когда его бледное лицо оказалось совсем близко, мой внутренний инстинкт потребовал упереться ладонями в его грудь, чтобы оттолкнуть, но, вовремя вспомнив о его страшной, сочащейся кровью ране на левом плече, я в панике остановила себя. Вместо этого я неловко прижала указательный палец к его бледным губам. Его губы были пугающе прохладными, почти безжизненными на ощупь.