Моя мягкая, фальшивая улыбка сошла с лица, обнажая мертвенную бледность кожи. Шпилька из белоснежного кахолонга, которую я так и не успел ей подарить, сокрушительной силой вонзилась в мою собственную израненную ладонь. Острый резной конец распорол плоть, и тёплая, багровая кровь хлынула наружу, мгновенно пробуждая меня от этого нелепого, призрачного сна о мимолётном счастье.

Я тихо, глухо хмыкнул. В моих глазах, словно ядовитый туман, медленно разлилось зловещее, иссиня-чёрное безумие.

Я прекрасно помнил те дни, когда ещё носил безликую маску её преданного пса по имени Вейн Трой. Моя благородная госпожа тогда со слезами на глазах твердила мне, что в её сердце заключено слишком много дорогих ей людей. Она говорила, что каждая отнятая мной жизнь — это всё равно что безжалостный удар кинжалом в её собственную грудь. И если я убью их всех, её сердце попросту умрёт...

Что ж, видишь? Твой верный слуга Вейн Трой до сих пор безукоризненно помнит все твои наставления.

Поэтому я не стану проливать кровь Адриана Августа. Как бы я, твой преданный слуга, посмел нанести удар в самое твоё сердце?

Я ласково, но с явным оттенком подступающего сумасшествия улыбнулся. Удерживая её затылок, я медленно скользнул прохладной шпилькой в её растрёпанный пучок волос, бережно поправил угол и выдохнул ей прямо в лицо хриплым, срывающимся на безумие шёпотом:

— Как насчёт того... чтобы я преподнёс Элли собственную жизнь в качестве свадебного дара?

Она застыла, потрясённая до глубины души. Элли не смела даже шелохнуться, боясь коснуться скрытого в её волосах украшения, и не находила слов для ответа. На её бледном лице отразился неподдельный ужас.

— Каллум... — её тонкие брови болезненно сошлись на переносице.

— Разве мой дар тебе не по душе? — с тихой, пугающей нежностью переспросил я.

Вчерашняя глубокая рана на моей ладони полностью открылась, и с пальцев на пол крупными каплями срывалась свежая кровь. Игнорируя эту жгучую боль, я приподнял руку и краем своего чистого шёлкового рукава осторожно, почти благоговейно стёр багровые капли, случайно испачкавшие её волосы у самого виска.

— В конце концов... эта проклятая жизнь когда-то была подобрана и спасена моей госпожой. Тебе ей и распоряжаться.

— Ты не умрёшь. Тебе нельзя умирать, — её пушистые ресницы судорожно дрогнули, но в следующее мгновение она вскинула голову, и в её глазах вспыхнула непреклонная, яростная решимость. — Потому что ты — Каллум Рейн. Тот самый сильный, расчётливый и непобедимый Каллум, которого я знаю.

В её расширившихся зрачках читалось безмолвное, отчаянное напоминание.