— Госпожа, ну же, — мягко, заискивающе заговорила она, пытаясь заглянуть мне в лицо. — Самые искусные белошвейки столицы трудились над этим венчальным платьем целых три месяца! Оно вышло таким прекрасным... Неужели моя госпожа даже не примерит его перед торжеством?

— Нет нужды, — безразлично отозвалась я, продолжая невидящим взором смотреть в окно. Все мои мысли всё ещё были там, в императорском дворце, откуда я отчаянно ждала вестей от отца и Валерии.

— Ну пожалуйста, примерьте! Вы будете выглядеть в нём просто сказочно! Если где-то окажется широко или узко, я сию минуту велю мастерицам всё переделать.

Мысли Марты были прозрачны и просты: она лишь отчаянно пыталась хоть немного растормошить меня и поднять мне настроение, свято веря, что любая девушка расцветёт от вида изысканных шелков и драгоценностей.

Понимая, что спорить бесполезно, я устало выдохнула: — Хорошо. Выйди пока, я примерю его сама.

Марта радостно закивала и послушно выскользнула за дверь, оставляя меня наедине со своим роком.

Я ещё немного посидела в тишине, после чего поднялась, сняла тёплую лисью накидку и верхнее платье. С распущенными, тяжело падающими на плечи волосами я подошла к аккуратно сложенному белому шёлку и робко коснулась его кончиками пальцев.

Когда я встала перед большим бронзовым зеркалом, моё собственное отражение на мгновение ослепило меня. Венчальный наряд был неописуемо хорош: безупречно белый, сияющий шёлк, расшитый тончайшей золотой нитью и усыпанный отборным речным жемчугом. Тяжёлые многослойные юбки спадали к моим ногам, словно пышные, нежные лепестки распускающегося белого пиона. Казалось, всё величие Остерии было соткано в этой ткани. Вот только на своих плечах я ощущала вовсе не роскошь, а неподъёмную, удушающую тяжесть чуждой мне жизни.

Я не простояла в нём и пары минут, как внутри поднялось глухое, яростное нетерпение. Мне захотелось немедленно сорвать этот шёлк, швырнуть его в угол и больше никогда не вспоминать об Адриане Августе.

Но стоило моим пальцам коснуться завязок на поясе, как за дверью раздался внезапный, истошный крик Марты, который тут же оборвался.

Я резко обернулась, но не успела даже позвать стражу — дубовые двери с треском распахнулись, и в комнату ворвались безликие тени. Острая, ослепляющая боль полоснула по шее, в глазах мгновенно поплыли тёмные круги, и я безвольно рухнула во тьму, теряя сознание.

***

Меня привели в чувство чужие, приглушённые голоса примерно через две четверти часа.

Руки и ноги были намертво стянуты грубыми верёвками, впивающимися в кожу, а сама я лежала на каком-то леденящем, сыром камне. На голову был натянут плотный чёрный мешок, в котором оставили лишь крошечную, уродливую прорезь для воздуха.