Спустя вечность смутные звуки снаружи затихли. Но каменная стена потайной комнаты так и не открылась. Снаружи воцарилось такое жуткое, мертвенное безмолвие, от которого по коже пробегал мороз.

Я просидела неподвижно ещё немного, но моя тревога переросла в настоящее безумие. Не выдержав, я босиком соскользнула с кровати, осторожно подошла к стене и отыскала за книжным шкафом у самого края два крошечных вентиляционных отверстия.

Я прижалась лицом к холодному камню и заглянула в эти крошечные дырочки... О Богиня Милосердия, Элария... Покои были полностью разгромлены, на полу хаотично торчали оперённые стрелы. Но самое страшное... Вся спина Каллума была залита багровой, сочной кровью. Из самого центра этого стремительно расползающегося пятна торчало холодное остриё клинка. Кинжал, тонкий и безжалостный, как осенняя вода, пронзил его левое плечо насквозь спереди назад, пройдя всего в каком-то сантиметре от сердца и лёгких!

Моё собственное сердце словно пронзили этим же клинком, из него хлынула невидимая кровь. Только теперь, глядя на эту страшную рану, я наконец поняла, почему на теле Каллума из моей прошлой жизни было столько блёклых старых шрамов. Любой из них мог бы мгновенно унести половину жизни обычного человека, но он... он нёс их на себе годами, превращая свою жизнь в бесконечный ад.

Там, за стеной, Каллум резко перехватил рукоять оружия одной рукой. Я беспомощно наблюдала, как окровавленное лезвие со скрежетом выходит из его тела. Хлынул бурный поток свежей крови, окропив пол яркими, брызнувшими в разные стороны каплями — словно расцвели зловещие цветы багровой сливы на снегу.

Каллум даже не застонал. Онемев от привычной муки, он с дьявольским, жутким автоматизмом затянул зубами повязку на ране, останавливая кровотечение. Он пнул испачканную одежду в самый тёмный угол, скрывая следы бойни, и прошёл за ширму. Сквозь просветы я видела его обнажённую, мертвенно-белую, но пугающе сильную и могучую фигуру, когда он переодевался в чистые одежды. Когда он повернулся лицом, моё дыхание окончательно перехватило. Его лицо было леденящим, белым, как саван, без единого намёка на живую кровь.

В горле застрял удушающий всхлип, но я изо всех сил прикусила губу, загоняя трепещущий выдох обратно. Я не могла выйти. Не могла обнять его, приложить целебное снадобье и бережно перевязать. Я ведь не знала, какие ещё невидимые хищники следят за ним из темноты, жадно выжидая его слабости. Всё, что я могла сделать — это оставаться в своём крошечном пространстве, не обременяя его лишними заботами.