И сейчас ничего сделать не получается…
Зевс с места не двигается вообще, просто стоит, сжимая за шею уже мертвого бандита, которого его же подельник прошил очередью из автомата, и смотрит, как главарь, выронив оружие, валится на пол.
Глаза его вытаращены. Верней, глаз. Один. Потому что во втором — нож.
Небольшой такой, чуть ли не игрушечный.
Когда он туда попал? Как?
Я не отследила даже момента, не поняла.
Все произошло в две секунды, даже странно, что столько событий, за такой короткий срок…
Зевс, мрачно отследив, как главарь, чуть подергиваясь, затихает полностью, навсегда, разжимает ладони, роняет второго бандита, даже не глядя на него больше, разворачивается ко мне.
— Ты как, Воробушек? Не зацепило?
— Нет… — я смотрю в его глаза, где на дне тлеют искры ярости, и не могу насмотреться. Боже… Живой. И я живая. Сценарий сломан, да?
— Это хорошо, — кивает он серьезно, — а то я боялся, что кинешься. Ты у меня — инициативная женщина, боевая.
— Это точно, — слышится из спальни надтреснутый голос Семеновича, — я тоже все боялся, что задену…
— Семенович! — я поворачиваюсь на этот голос, иду туда торопливо, — ты как? Живой?
— А чего мне сделается? — ворчливо отвечает Семенович, — они, как поняли, что я неходячий, так и оставили меня тут… Даже не обыскали, дураки. А я пока ждал удобного момента, тут и вы заявились. На их беду. Хорошо у тебя фельдшер ножи кидает. Белке в глаз попадаешь, парень?
— Не знаю, — мрачно отвечает Зевс, доставая телефон, — не пробовал. Сашок? — голос его становится еще ниже и мрачней, злой такой, — вы, мать вашу, где? А какого хера вы все еще там? Да? А других машин у нас нет? Или у вас мозгов нет?
Он слушает то, что ему отвечает подчиненный, косится на нас с Семеновичем, и отходит в сторону, переходя на заковыристый мат.
Семенович слушает его не без удовольствия.
— Хороший мужик, — говорит он, — не бегай от него, Валька.
— Да о чем вы вообще… — отмахиваюсь я, краснея почему-то, — давайте лучше вас посмотрю. Такой стресс… Как бы не сказалось, после инсульта…
— Да чего со мной будет? — отмахивается Семенович, — они меня даже не тронули. А вот Жульку мою… — тут у него голос начинает дрожать, а глаза, все еще острые и ясные, несмотря на возраст, наполняются слезами, — Жульку мою пристрелили… Твари… Жаль, что одного только удалось. Я бы их всех положил, всех…
Я оцениваю дрожание рук, и кидаюсь к сумке, надеясь, что успокоительное не пострадало.
Второго инсульта нам тут не хватало только!
Занимаюсь Семеновичем, проверяю давление и сердцебиение, затем делаю укол, успокаиваю.