Призрак опустился на край бассейна. Я не мог пошевелиться. Ледяная вода сковала мои мышцы, но внутри меня, в самом ядре даньтяня, начал разгораться пожар.

— Верховный Жрец, — ее голос зазвучал в моей голове, сладкий и тягучий, как отравленный мед. Он не имел ничего общего с ее реальным мычанием или жалкими всхлипами. Это был голос моего греха.— Ты молишься о пустоте, но твой разум полон мной.

Она протянула руку, чистую, идеальную, с тонкими длинными пальцами, и провела ими по поверхности воды. От ее прикосновения ледяной источник вдруг начал нагреваться. Пар, поднимающийся от воды, приобрел густой, удушающий запах дикого персика и сандала.

— Исчезни. Это иллюзия. Тебя нет, — произнес я вслух, чувствуя, как дрожит мой голос.

Я попытался направить поток ци, чтобы развеять фантом, но моя энергия не слушалась меня. Она тянулась к ней, как мотылек к открытому пламени.

— Меня нет? — иллюзия склонилась ниже. Ее длинные темные волосы скользнули по моему плечу. Я физически ощутил их шелк.— Тогда почему твое сердце бьется так, словно готово проломить ребра? Почему ты сбежал, Цзян Хаоян? Ты испугался не того, что я осквернила твои одежды. Ты испугался того, что хотел, чтобы я разорвала их.

— Замолчи! — я попытался закрыть глаза, но видение оставалось выжженным на внутренней стороне век.

Фантом скользнул в воду. Ее призрачное тело прижалось к моему. Она провела ладонями по моей груди, повторяя тот самый жест из библиотеки, но теперь ее движения были медленными, ласкающими, сводящими с ума. Каждый дюйм кожи, которого касалась иллюзия, вспыхивал невыносимым жаром. Мой обет безбрачия, моя святость, выкованная десятилетиями лишений — все это трещало по швам, рассыпаясь под тяжестью одного лишь подавленного желания.

— Ты не божество, Хаоян, — прошептала она мне прямо в ухо, касаясь мочки горячими, призрачными губами.— Ты мужчина. Мужчина, закованный в цепи из белого шелка. Сбрось их. Каково это — позволить себе чувствовать? Каково это — взять то, что ты хочешь, а не то, что требует Дао?

Ее руки скользнули ниже. Мое тело, предав меня, откликнулось на иллюзию с такой первобытной яростью, что я задохнулся. Волны животного, низменного вожделения, незнакомого мне прежде, накрыли меня с головой.

Я хотел схватить ее. Хотел прижать к краю ледяного бассейна, впиться в эти красные губы, сломать ее притворство, стереть эту насмешку, подчинить. Я хотел запятнать свой белый нефрит ее грязью, лишь бы утолить этот внезапный, всепожирающий голод.

Осознание того, чего именно я желаю, ударило меня сильнее небесной молнии.