— Это не холод, Хуаньси, — он легко раскусил мою ложь. Ткань была отброшена на край ложа.

Его горячая ладонь легла прямо на мою обнаженную талию. Жар его кожи мгновенно проник вглубь тела.

Я распахнула глаза. Он нависал надо мной, опершись свободной рукой о нефрит у моего изголовья. Его лицо было расслабленным, лишенным той напряженной маски, которую он носил годами. Только глаза выдавали ту хтоническую бурю, что бушевала внутри.

— Посмотри на меня, — попросил он шепотом.

Я смотрела и видела каждую черточку его идеального лица, каждую тень от длинных ресниц.

Моя рука, повинуясь какому-то древнему, неконтролируемому инстинкту, медленно поднялась. Я не хотела этого делать, но пальцы сами потянулись к его груди. Они скользнули по тонкому хлопку его распахнутой рубахи и легли на обнаженную кожу у самого плеча.

Там, где багровели свежие, стянутые лечебной мазью шрамы, следы его духовного клинка.

Под моими пальцами Цзян Хаоян замер, перестав дышать, его мышцы напряглись до предела.

— Зачем ты сделал это с собой? — мой голос был тихим, почти надломленным. Я провела подушечками пальцев по самому длинному рубцу, пересекающему ключицу.

Он закрыл глаза, словно мое прикосновение к его ранам приносило ему невыносимое, плавящее наслаждение.

— Потому что моя плоть предала мой дух, — выдохнул он хрипло, не открывая глаз. — Потому что каждый раз, закрывая глаза в медитации, я видел не сияние Дао. Я видел твои искусанные губы. Я чувствовал запах твоей крови и грязи, и он казался мне слаще небесной амброзии. Я наказывал себя за то, что хотел осквернить тебя.

Он открыл глаза и перехватил мою руку, прижимая мою ладонь к своей груди, туда, где гулко и тяжело билось его сердце.

— А теперь... теперь я понимаю, что это было не осквернение. Это было прозрение. Эти шрамы — цена моего перехода к истинной вере, к тебе.

Слушать подобные речи от человека, который еще месяц назад был живым божеством, было страшно. Но этот страх был одурманивающим.

Мужчина медленно, словно спрашивая немого позволения, опустился ниже. Его губы коснулись моих.

На этот раз не было ни грубости, ни попытки подчинить, ни отчаяния. Это было глубокое, тягучее, гипнотическое исследование. Он целовал меня так бережно, словно пробовал губами лепестки редкого цветка. Его язык скользнул по моим губам, пробуя на вкус, сплетаясь с моим языком в ленивом, дурманящем ритме.

Я застонала, отвечая на поцелуй. Моя вторая рука обняла его за шею, зарываясь пальцами в густые, шелковистые волосы.

Почувствовав мою покорность, Цзян Хаоян издал низкий, утробный звук, похожий на мурлыканье крупного хищника. Он навалился на меня всем своим тяжелым, горячим телом, вдавливая в прохладный нефрит.