Но моя демоническая суть, та самая темная половина души, которую я так отчаянно пыталась скрыть, предательски ликовала.

Каждый раз, когда он смотрел на меня своим потемневшим, собственническим взглядом, мой внутренний зверь довольно сворачивался в клубок. Видеть, как самый совершенный мужчина Поднебесной отбросил весь мир ради того, чтобы приносить мне воду и целовать следы от собственных пальцев на моих запястьях — это было опьяняюще. Я ненавидела себя за эту слабость, но тянулась к нему, как замерзший путник тянется к лесному пожару, не думая о том, что огонь сожрет его дотла.

Цзян Хаоян взял мягкий обрез ткани, смочил его в горячей воде и направился к ложу.

Я инстинктивно напряглась. Мое тело все еще помнило ту безжалостную, сокрушительную ярость, с которой он брал меня у ног золотого Будды. Мышцы заныли фантомной болью.

Заметив мою реакцию, он остановился в шаге от Морозного Нефрита. Его черные, бездонные глаза скользнули по моему бледному лицу.

— Не бойся, — его голос прозвучал низко, бархатисто, оседая на коже теплым дыханием. — Я не причиню тебе боли.

Он сел на край ложа, матрас слегка прогнулся под его весом.

Я не стала отодвигаться. Куда бежать на этом каменном острове? Я позволила ему откинуть край шелкового одеяла, обнажая мои плечи и ключицы. На светлой коже яркими пятнами цвели синяки и багровые засосы — жестокие метки его недавнего безумия.

Его взгляд потемнел еще сильнее, когда он увидел эти следы. Но в этом потемнении не было ярости, было лишь странное, болезненное сожаление, смешанное с фанатичным обожанием.

Теплая, влажная ткань коснулась моей шеи.

Я невольно выдохнула, прикрыв глаза. Контраст между холодом нефрита подо мной и этим нежным, обжигающим теплом был невероятным.

Цзян Хаоян омывал мое тело так, словно я была не грязной предводительницей демонов, а величайшей святыней, чудом уцелевшей в огне эпох. Он протирал каждый дюйм моей кожи с такой бережностью, будто боялся, что я сломаюсь от грубого движения.

Его длинные пальцы, скрытые под влажной тканью, скользили по моим рукам, стирая остатки запекшейся крови с запястий, где когда-то впивались сандаловые четки. Затем он перешел к груди, осторожно обводя контуры багровых пятен.

— Ты дрожишь, — тихо произнес он, не прерывая своего занятия. Ткань скользнула по животу, заставив мои мышцы рефлекторно сжаться.

— Мне холодно, — солгала я, не открывая глаз.

На самом деле я дрожала не от холода. От его прикосновений по моим истощенным меридианам растекался тяжелый, сладкий яд. Моя ци, смешанная с его энергией после нашего первого соития, откликалась на его близость, требуя продолжения.