Я открываю глаза и смотрю на оставленные мною улики — багровый след, который я оставила на темных деревянных досках. Если кто-то спустится сюда и заметит эту кровавую дорожку, мне конец. Хуже того: как только пираты поймут, кто я такая, меня выбросят за борт или продадут на рынке еще до рассвета. А там не убивают быстро. Они методично выщипывают чешую, одну за другой, инструментом, который называют «флейтой», а затем складывают её в те мерзкие маленькие мешочки на продажу. Я видела следы жизни на досках в Канторе и ведра с отходами, которые выливали в море.
Возможно, они не будут торопиться, подвергая меня пыткам, убивая медленно — так, как, по их мнению, большинство сирен любят поступать с ними. Им будет плевать, что я не совсем одна из них. Что я никогда не убивала — и никогда не собиралась. У каждого пирата кто-то погиб от рук сирены. Я знаю, что мой отец — точно.
Но я не могу лгать самой себе. Этот голод существует. Он течет по моим венам и обретает форму в моих снах. Версия меня, которую я не узнаю, тянет мужчину под волны, разрывает его на части, приносит его в жертву морю. Я содрогаюсь при мысли о чем-то столь жестоком, столь не похожем на меня, и еще сильнее прижимаю ладонь к все еще кровоточащей ноге.
Я бросаю взгляд на ступени, ведущие к орлоп-деку, взвешивая варианты, когда люк с грохотом распахивается и кто-то врывается внутрь. Спускается прямо в трюм, где тяжелый, металлический запах моей крови висит в воздухе. Где я сижу, сгорбившись, отчаянно пытаясь стать еще меньше. Мое тело цепенеет, я проглатываю желчь при мысли о том, что меня обнаружат в таком состоянии.
— Плотник, лучше отрабатывай свой хлеб! Залатай мой корабль, пока мы не вошли в сильное течение! — гремит сверху капитан.
Я задерживаю дыхание, страх снова захлестывает меня, когда я смотрю на угрозу прямо перед собой. Плотник шагает к поврежденному участку корпуса с ведром в руке, что-то бормоча под нос, слишком поглощенный работой, чтобы заметить меня, съежившуюся в тени между бочонками. Он опускается на колени возле трещины в борту, погружает руку в ведро и начинает заталкивать внутрь грубую, волокнистую массу. Пакля, если я не ошибаюсь. В более спокойные времена я могла бы восхититься скоростью и уверенностью его движений. Он оборачивается, вероятно, замечая еще одну пробоину. Я замираю, дыхание исчезает из легких, когда его взгляд скользит по моему убежищу. На мгновение его кустистые брови сдвигаются к переносице, словно в голову пришла какая-то странная мысль, но затем, к счастью, он возвращается к своей работе.