Глава двадцать восьмая
Сейбл отправил всю команду под палубу ради нашей так называемой тренировки. Он стоит в нескольких футах от меня, руки аккуратно сцеплены за спиной, плечи расправлены, поза устойчива и кажется скорее расчетливой, чем расслабленной — будто он уже готовится к тому, что я могу сделать. Его черные, слегка вьющиеся волосы остаются безупречными, несмотря на отсутствие ветра, ни одна прядь не выбилась из прически. Костяные амулеты и ожерелья свободно свисают на его шее, ловя солнце при каждом его движении, и я даже не пытаюсь игнорировать татуировки, исчезающие под его льняной рубашкой, потому что притворяться, будто их нет — значит лгать.
Соблазнить этого мужчину может оказаться сложнее, чем я думала.
— Что ж, — говорит он, широко раскинув руки в жесте, который выглядит одновременно открытым и раздражающим. — Можешь начинать.
Безрадостный смешок вырывается из моего горла. — Это так не работает. Моя внутренняя сирена питается сильными эмоциями. Страхом. Гневом. Ненавистью и…
Я умолкаю, хмурясь, так как непроизнесенное слово ложится на душу тяжелее остальных.
— И? — спрашивает он, приподняв бровь, пока его руки опускаются по бокам. Он наблюдает за мной слишком пристально.
Я скрещиваю руки на груди и отвожу взгляд.
— Похотью.
Сейбл едва не поперхнулся, но тут же попытался придать этому вид обычного кашля.
— И сейчас я не испытываю ни одной из этих эмоций, — добавляю я, постукивая средним пальцем по руке в беспокойном ритме — это дает мне хоть что-то, на чем можно сосредоточиться.
Он делает медленный, намеренный шаг в мою сторону.
— Ты уверена в этом? Потому что от одного твоего взгляда, который ты вечно на меня бросаешь, обычный мужчина мог бы вспыхнуть как спичка. Или упасть замертво на месте.
— Я не ненавижу тебя, — говорю я, снова встречаясь с ним взглядом. — Если ты клонишь к этому.
— Возможно, это и правда, — он наклоняет голову ближе к моей, чтобы прошептать это, и искушение усмешки играет на его губах. — Но ты ненавидишь то, как сильно ты меня хочешь.
Я ахаю, сжимая пальцы на руках так сильно, что давление становится почти болезненным. Жар разливается по телу — прежде всего гнев — и приливает к щекам раньше, чем я успеваю это остановить.
— Прошу прощения? — спрашиваю я сквозь зубы.
— Ты меня слышала, — говорит он, снова приближаясь; полуулыбка на его лице заостряется, превращаясь в дьявольскую ухмылку. — Сирена, желающая пирата, только представь. Держу пари, ты не смогла бы подчинить меня, даже если бы захотела.
— Я знаю, что ты пытаешься сделать.
— То, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу…