Зрение меркнет, и я заставляю себя открыть глаза.
Сейбл стоит у грот-мачты; трое мужчин удерживают его, вцепившись в плечи и руки, пока он отчаянно бьется, пытаясь вырваться. Его кожа в полосах крови, и даже отсюда я вижу, как часто и тяжело вздымается его грудь. Он выкрикивает мое имя, снова и снова, и весь мой мир сужается до него.
До его серых глаз, напоминающих море перед сильным штормом. До его голоса, лишенного привычной властности и уверенности, пока он борется с пленившими его людьми. Отчаянный. Мой взгляд замирает на его лице, на напряжении, прорезавшем каждую черточку, на темных волосах, что обычно лежали на голове короной, а теперь прилипли ко лбу, пропитанные кровью.
Они волокут меня прочь от него. Каждое движение отзывается во мне толчком, но боль едва ощутима на фоне удушающего отсутствия моря. Его взгляд не покидает мой, даже когда расстояние между нами растет, а они тащат меня к сходням, соединяющим два корабля.
— Я найду тебя!
Его голос ломается на этом обещании, звук прорезает туман, сгущающийся в моем сознании. Его тень жмется совсем рядом, прилипая к моему боку, но когда я пытаюсь протянуть к ней руку, пальцы не слушаются. Тьма наступает, пожирая последние осколки света и звука.
Последнее, что я вижу — это его лицо: не того человека, которого держат руки охотников, а ту тень, что выбрала меня и до сих пор отказывается отпускать.
Из последних сил я кричу, и этот звук вырывается из груди — напряженная, почти скрипучая нота, разносящаяся эхом по пещере.
Затем всё исчезает.
Глава тридцать девятая
Боль выбивает воздух из легких, а сухость стягивает кожу, заставляя нежную поверхность моей чешуи твердеть и ныть.
Я не помню пути сюда.
Остались лишь фрагменты — разрозненные куски без порядка и смысла. Воздух был удушающим в трюме корабля, где они держали меня в тесной клетке, словно беспомощную рыбу. Они время от времени небрежно плескали на меня соленой водой, едва ли достаточно, чтобы поддерживать жизнь. Влага испарялась слишком быстро, и я несколько раз была на волосок от смерти, спасаясь лишь благодаря кружкам воды, которые они выливали на меня.
Я всегда представляла день своей трансформации самым счастливым днем в жизни, и, по правде говоря, никогда не переставала цепляться за эту надежду. Какое-то время, совсем недолго, так оно и было. Тот самый первый проблеск, та блаженная боль, вид мерцающей чешуи — всё это ощущалось как начало моей настоящей жизни.
Но, возможно, это было началом конца.
По мере того как сознание проясняется, я всё острее чувствую неестественное напряжение, тянущее всё тело. Веревки врезаются в плоть на запястьях, делая любое движение невозможным. Но именно сама поза посылает волны боли, разрывающие меня изнутри.