Мама была права.
В конце концов, я научилась дышать, как подобает дочери моря.
Эпилог
Сейбл
Песок проседает под моими сапогами, пока я брежу по узкой полоске пляжа. Волны с мерным шелестом накатывают на берег, а вслед за мной летят, крича, две чайки. Это странное чувство — больше не беспокоиться о том, что море зовет меня в свою сырую могилу. Больше не чувствовать себя безнадежным случаем. Теперь море стало чем-то, что существует рядом со мной, или, может быть, внутри меня — но уже не так, как раньше. Теперь я свободен бродить по пиратским островам, не гадая, сколько еще мне осталось.
И чертовски приятно быть дома.
Острые, зазубренные скалы поднимаются вдоль береговой линии, напоминая ряд сломанных зубов, пробивающихся из земли. Я прохожу мимо, не замедляя шага, хотя взгляд по привычке цепляется за них, а мгновение спустя я оглядываюсь через плечо, ища то, что больше не является чем-то отдельным от моего тела. Моя тень тянется позади, привязанная к моим шагам так, что это всё еще кажется непривычным. Она не мерцает, не пытается утянуться в сторону.
Она просто есть.
Из груди вырывается тихий вздох, почти смешок недоверия. Я забыл, каково это — существовать без того постоянного надлома, без чувства, что часть меня ускользает, оставаясь где-то за гранью досягаемости. Вместе с болезненным, мучительным возвращением тени ко мне вернулись и воспоминания. Внезапно я вспомнил, как дарил Эрис изумрудное платье. Как наблюдал, пока она спала в гамаке на орлоп-деке. Как бесстыдно флиртовал с ней, хотя она технически была моей пленницей. Моей тени было плевать; всё, чего она хотела — это впечатлить красивую сирену. Всё вернулось: и хорошее, и плохое. Но плохое ранило куда сильнее.
Я отгоняю эти мысли, и сквозь них легко проступают воспоминания о ней. То, как она смотрела на меня, когда думала, что я не вижу. То, как она положила руку мне на спину на том балконе, когда я был не в себе. То, как она выбирала меня, снова и снова, даже когда я просил ее бросить меня.
Она всегда видела меня насквозь, видела человека, скрывающегося за проклятием.
Мои шаги замедляются, когда в поле зрения появляются доки. За ними в темной воде покоится «Ноктис»: её корпус поглощает скудный свет, пробивающийся сквозь низкие облака, черные рваные паруса туго затянуты в ожидании следующего приключения.
Она по-прежнему великолепна, несмотря на то, что ублюдки-охотники проделали с дюжину дыр в её борту. Легкая ухмылка трогает мои губы, когда я осматриваю её: она слегка кренится на один бок из-за недавнего ремонта. Уверен, если бы её чинил Сейнт, она сидела бы в воде идеально ровно. Он был лучшим плотником, о котором я только мог мечтать. Мысль о нем больно сжимает сердце — горечь утраты всё так же остра, как в тот день, когда он погиб.