На мгновение мне кажется, что она ответит. Вместо этого она ныряет под воду.
— Вот что бывает, когда любишь сирену, — говорю я сам себе, не в силах сдержать улыбку, которая сама собой ложится на губы.
— Трусиха! — кричу я ей вслед и смеюсь.
Голос доносится откуда-то слева, приглушенный, но достаточно четкий:
— Встретимся у приливных бассейнов!
Я разворачиваюсь без колебаний, отхожу от края пристани и иду вдоль береговой линии, направляясь к тем самым камням, мимо которых прошел раньше. Прилив отступил еще дальше, оставив после себя заводи, в которых Эрис любит лежать на закате. Я тоже их люблю, но мой взгляд прикован к другому пейзажу.
К тому времени, как я добираюсь до них, я уже расшнуровываю рубашку, сканируя поверхность воды, но не нахожу её. Впереди образуется рябь, за ней — тихий всплеск, и она снова показывается на поверхности. Она поднимается на нижние камни с той легкостью, которая не должна быть такой пленительной, но от неё невозможно отвести глаз. Вода медленными струйками стекает с неё, возвращаясь в мелководье бассейна. Её хвост ложится на темный камень, чешуйки ловят последние лучи света, отражая их мягкими перламутровыми оттенками.
— Ты долго, — говорит она, отжимая волосы — привычка, от которой она никак не может избавиться, хотя всё равно скоро снова намокнет.
Я смотрю на неё — так же, как смотрю каждый день с тех пор, как мы вернулись на острова. Можно было бы сказать сотню вещей, большинство из них — остроумных, большинство — совершенно лишних, потому что ни одна из них не имеет значения. Я перебираюсь на камни, вода, оставшаяся здесь, пропитывает мои сапоги, но мне всё равно. Я опускаюсь на камень рядом с ней, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло её кожи там, где её коснулось солнце. Мой взгляд невольно опускается вниз, прослеживая, как кожа переходит в чешую. Я протягиваю руку, и мои пальцы легко касаются изгиба её хвоста, покоящегося на камне. Чешуйки слегка сдвигаются под моим прикосновением — гладкие и одновременно твердые.
— Опять глазеешь, — тихо бормочет она.
— Мне позволено, — отвечаю я, и мой голос звучит тише, чем я намеревался. — Любоваться своим сокровищем.
У неё перехватывает дыхание, хотя она уже не пытается этого скрыть. Больше — нет.
— Ты невозможен, — смеется она и поворачивает голову, глядя на закат.
— И всё же ты здесь.
Это заставляет её снова перевести взгляд на меня; её глаза, белые, как прежде, напоминают стоячую воду, в которой отражается луна. Стоячую воду, в которой я бы утонул, если бы она меня попросила. Мир сужается до нас двоих и шума прилива.