Уже перевалило за полночь, по окну застучали тяжелые капли дождя, и, слушая это мерное постукивание, я вдруг услышала посторонние звуки — стук, но не капель, а будто кто-то бросал камешки в стекло.
Аккуратно, чтобы не разбудить подругу, я накинула халат и, открыв окно, посмотрела вниз.
— Мадемуазель Мадлен!
— Это вы, граф??? — моему изумлению не было предела. — Что вы делаете там?
— Хочу видеть вас! — он старался говорить тихо. — Прошу, спуститесь на секунду!
— Вы в своем уме??? — я начинала смеяться. — Как вы себе это представляете???
— Отлично я себе это представляю! Если вы спуститесь по лестнице, которая находится в конце коридора, то окажетесь возле черного входа. Дверь открыта, — он помолчал и сказал: — Я не обижу вас, мадемуазель Мадлен, даю слово…
Я это знала. Не понимаю, когда сформировалась эта уверенность, но я верила этому человеку всем своим сердцем. Накинув плащ и дрожа от всплеска адреналина, словно преступница, я пробиралась к черному ходу гостиницы, опустив на голову капюшон и пряча лицо. Мне, слава Богу, никто не встретился, и, благополучно миновав коридор, я спустилась вниз по лестнице, о которой говорил граф, оказавшись перед дверью.
С гулко бьющимся сердцем, я толкнула ее и тут же оказалась в его крепких объятиях.
— О, Мадлен… — он зарылся лицом в мои волосы, но спустя несколько секунд отпрянул. — Нет, я не могу так. Вы заслуживаете лучшего.
— О чем вы говорите? — мне было трудно дышать от чувств, нахлынувших на меня.
— Увидев цветы, я вдруг осознал, что вы так же желанны для других мужчин, как и для меня, — горячо произнес он, ероша свои волосы по-мальчишески растерянным жестом. — И я не готов потерять вас, мадемуазель Вивьер…
— Это всего лишь извинение от князя… — начала было я, мысленно благодаря Белицина за эти цветы, которые так повернули мою судьбу.
— Погодите! — воскликнул Апраксин и взглянул на меня горящими глазами. — Мадемуазель Мадлен де Вивьер, я прошу разрешения официально ухаживать за вами.
— Я даю вам свое разрешение, — срывающимся голосом ответила я, и он снова сжал меня в объятиях. Да так крепко, что стало нечем дышать.
— Все, идите к себе, моя дорогая девочка, — прошептал он, погладив мою щеку большой рукой. — Вы совсем продрогли. Я не хочу, чтобы вы заболели.
Мне хотелось сказать, что я не просто не продрогла, а горю от его слов и прикосновений, разбудивших пожар в моем сердце но, увы, приличия и боязнь, что нас увидят, заставили меня послушаться графа.
— До завтра, — шепнула я, и он ласково улыбнулся.
— И до завтра, и до конца жизни…