Выставки, запланированные на месяцы вперёд, проваливались одна за другой — Николя свято держал данное мне на прощание слово.
И я погасла…Были ещё попытки вернуться в творчество. Безрезультатно. Как художник Елена Смирнова просто перестала существовать. Отношения с противоположным полом тоже прикрылись «жирным крестом». Хотя здесь, возможно, я и сама виновата. Последнее представление Николя оставило столь яркое впечатление, что я непроизвольно шарахалась от любых попыток возможных кавалеров проявить ко мне интерес.
Потом было рабочее место в областном театре, иллюстрирование детских книжек и много чего ещё. Но даже восторженные отзывы о «чудесных, исторически точных костюмах, полностью отражающих нравы эпохи» не смогли вытянуть меня. Мне было все равно…
На память о трех годах работы в театре осталось только большая папка с эскизами костюмов эпохи Петра Первого, короля-солнца и Марии-Антуанетты и куча разрозненных знаний о них самих, о тканях и отделке, о красках и вышивках…
И после самого нашумевшего спектакля я уволилась — слишком бурным и активным было театральное общество, слишком много интриг, разговоров и суеты. Не знала, куда себя приткнуть, пока не оказалась в этой чудесной школе в окружении юных дарований.
Наверное, здесь, рядом с ребятишками я просто пыталась «согреться». Жизнь потеряла краски, я постоянно хандрила, цепляла болячки. Врачи, к которым обращалась, разводили руками: мол, падение иммунитета, в следствие стресса — обычное дело. Все, как один, диагностировали мне клиническую депрессию. Я принимала антидепрессанты, лечилась и зализывала раны, душой отогреваясь рядом с детишками. Но и не удивилась, что в числе первых загремела на больничную койку от модной в это время мировой напасти.
Пока первые доктора изобретали схемы лечения, а первые пациенты справлялись с вирусом за счёт собственного иммунитета, я лежала под кислородом, открывая глаза только на голос медсестры.
И с каждым разом все хуже и хуже понимала, что она говорит. Мне казалось, что я просто засыпаю…
Глава 2
— Мадлен… Мадлен!.. По-моему, эта бледная немочь выглядит немного получше, как ты считаешь, ягодка? — голос, порожденный моим воспаленным сознанием, звучал крайне неприязненно. Даже брезгливо.
— Тётя, по-моему, она всегда так выглядит, даже когда здорова, — послышалось мелодичное хихиканье и я всё-таки решила через силу открыть глаза с мыслью: «Неужели бред может быть таким отчетливым?»
К великому удивлению, глаза открылись легко, а на лице не было кислородной маски. Неужели стало лучше? Сердце радостно подпрыгнуло — дышалось мне легко. Потому что, несмотря на все мои печали, захотелось жить дальше и, возможно, даже долго и счастливо.