Возможно, мне стоило поговорить с ним раньше, но я жалела его, видела его болезненное раздражение и все оттягивала разговор — ждала станков, которые должны были доставить по морю.
— Маша, это правда? — Михаил раздувал от злости ноздри, и я понимала, что сдерживает его только присутствие лакея — тот помогал ему раздеться, когда я вышла в холл городского дома встречать мужа.
— О чем ты? — я действительно не поняла вопроса, и он отвел глаза, а потом резким кивком предложил мне следовать за ним.
Мы дошли до его рабочего кабинета и там, повысив голос, он отчитывал меня как девчонку.
— … почему я узнаю такие вещи от посторонних⁈ Почему этот хлыщ Перовский с наглой ухмылкой выражает мне сочувствие, назвав тебя «непоседливой»⁈ Ты моя жена, а я вынужден чувствовать себя идиотом!
Все это было не слишком справедливо и очень обидно, но я сдерживалась до тех пор, пока Миша не сказал:
— Я запрещаю тебе любые поездки!
— Я не твоя собственность, Михаил! Что значит — «я запрещаю»⁈
— То и значит!
— Ты хочешь сказать, что я для тебя крепостная? Я вещь, а ты — хозяин⁈ — слезы брызнули у меня из глаз, и я выскочила из кабинета. Однако в душе кипели гнев и злость…
Остановилась за дверью, несколько раз вдохнула-выдохнула и, вернувшись, почти спокойно спросила: — Мой господин разрешит мне удалиться⁈
Конечно, я сделала это зря…
Ссора угнетала меня, даже мальчишки это чувствовали, хотя я старалась скрыть. Мы не виделись с мужем почти четыре дня. Он уезжал рано утром, еще до завтрака, и возвращался почти за полночь. Я каждый вечер ожидала у окна, когда во двор въедет его карета и только тогда ложилась в постель. Муж все эти дни в спальню не заходил — ночевал на тахте в кабинете.
Я совершенно искренне не знала, что делать. Смотрела по ночам какие-то жуткие сны, где я тонула в болоте, а Миша стоял на берегу и молча наблюдал за мной… Плохо спала и много плакала.
В понедельник утром меня разбудила Маша. За это время она изрядно пообтесалась в городе, научилась одеваться с некоторым кокетством, многое начала оценивать по-новому, но говор сохранила почти такой же простонародный:
— Барыня, слыш-ка, вставай-просыпайся! Тамочки Михайла Владимирыч шумит больно, тебя требует прям как есть, немедля! Давай-ка вона пеньюарку твою накинем, да и ступай, больно уж шумит барин-то!
Поверх «пеньюарки» она еще накинула мне большую теплую шаль, и я торопливо отправилась смотреть, где «шумит барин».
Шум и правда стоял изрядный — во дворе я увидела знакомый дормез, отремонтированный и покрашенный заново, а Михаил, прячась под козырьком дома от мороси, громогласно командовал: