Пришлось разориться на грубые кожаные перчатки. Нельзя же баронессе ходить с ободранными руками и черными ногтями. Но мой теперешний доход позволял мне сохранить все, что осталось, да еще и откладывать понемногу. И даже не отказывать себе в некоторых приятных мелочах.
За эту неделю, кроме продуктивной работы над новой коллекцией, успела дошить себе совершенно очаровательный туалет. Безусловно, заказывать одежду в ателье-магазине мадам Розы смогу еще очень нескоро. Но я ведь так-то и сама не безрукая, а значит, прелестное гродетуровое* платье будет только первым в моем гардеробе. Скоро лето, и потребуется еще несколько легких туалетов для солнечных дней.
Экипаж без опознавательных знаков за мной прислали поздним утром на седьмой или восьмой день. Слуга мадам Бертен заявил, что меня срочно вызывает хозяйка.
У дверей магазина «Великий Могол» стояла роскошная карета, запряженная четверкой белоснежных коней. Хм-м… карета с золочеными гербами, форейтором, охраной на вороных… Сердечко у меня ёкнуло…
Одно дело — придумывать план, совсем другое — встретиться лицом к лицу с теми, кто должен его исполнять. Не стоит забывать, что я по сравнению с такими людьми, как муравей рядом со слоном.
В мастерской Розы царил какой-то нервный переполох. Её ближайшая помощница, мадам Гросс — крупная практичная и деловитая немка, приказала одной из девушек:
— Элиз, приготовь чаю гостям и возьми парадный сервиз. Я подам сама!
Значит, все же сработало!
Провели меня не в рабочий кабинет Розы, а в святая-святых — примерочную, ключи от которой мадам Бертен не доверяла никому. Там она сама, лично, принимала те самые сливки общества. Я еще не видела комнату ни разу и была просто поражена царской роскошью. Одни венецианские зеркала чего стоили!
На обитой бархатом банкетке элегантно расположилась тоненькая хрупкая девочка, изящная и милая. Пусть не столь нежная, как выписывали ее придворные живописцы, но, безусловно, очаровательная своей молодостью и улыбкой. Сейчас, в 1771 году, ей исполнилось всего шестнадцать лет. За ее спиной стояли Роза и еще одна дама, очевидно, фрейлина.
Мадам Бертен заговорила первая:
— Ваше высочество, позвольте мне представить вам баронессу Мадлен де Вивьер.
Я поклонилась совершенно машинально, все же память тела, мышечная память — великая вещь. Иначе я бы выглядела нелепо. Таким поклонам учат с детства.
Девочка рассматривала меня с любопытством: пусть я и была почти её ровесницей, но чем-то непонятным и неизвестным ей лично — обедневшей дворянкой. Вряд ли принцесса раньше имела дело с такими слоями общества.