— Скотина! Мерзавец! Дрянь! — Бернардет всхлипывала, но помнила, что глаза тереть нельзя! — иначе, опять будут отечные веки и эта мерзавка, вульгарная крашеная девка, маркиза Шатион опять будет спрашивать:
— Бернардет, милая, сознайтесь — вы ждете ребенка? Это было бы так прелестно!
— Гадина! — Бренардет точно знала, что бриллиантовые серьги, в которых маркиза блистала на последнем балу, ей подарил подлец Оноре.
Роясь в бумагах «этого мерзавца», как пусть и справедливо, но при этом весьма пафосно называла мысленно своего мужа, она видела счет своими глазами! Конечно, сознаться в этом она не могла, это было бы… ну, совершенно неприлично! Но то, что это те самые серьги — ни минуты не сомневалась! Ах, она была бесконечно, безнадежно несчастлива!
Действительно подлец! Отказаться оплачивать счета собственной жены, чтобы тратить золотые луидоры на любовницу — верх распутства и негодяйства!
Почти три года назад, еще до окончания траура по покойной тетушке, сыграли скромную свадьбу. Почти без гостей, без медового месяца — он уже тогда показал себя немыслимым скупердяем!
— Во время траура, милочка, неприлично шумное празднество — сказал жених, и привычно потрепал Бернардет за нежную щечку.
Она, также привычно, «передернулась» внутренне — влажные пальцы жениха всегда вызывали некое чувство брезгливости. Казалось, что после этих «милых» почти родственных прикосновений на лице остается липкая пленка.
Иногда Бернардет недоумевала, почему в женихи ей тетя выбрала этого… Он даже не барон, а всего лишь баронет! И судя по тому, что барон Чарльз Питер де Голейн де Мюлан был почти на двадцать лет моложе баронета Оноре де Мюлана, ее отвратительного и мерзкого мужа, то она так никогда и не станет баронессой! Это совершенно, совершенно ужасно!
Нет, конечно, объединение небольшого села, принадлежавшего раньше тетке, и земель самого баронета — дело хорошее. Но ей-то, Бернардет, какая от этого выгода? То, что «этот подлец» отдает ей как арендную плату от крестьян, слишком мало для достойного образа жизни настоящей светской дамы!
Но тогда, будучи еще слишком юной, чтобы думать обо всем «таком», Бернардет просто изнывала от желания побыстрее стать мадам де Мюлан. Это было так важно!
Это позволяло самой назначить приемные дни и иметь свой собственный салон, приглашать в гости приятных людей, а не сидеть в черном платье дома, когда весь свет веселится!
Ходить на приемы не с тётушкой, старой грымзой, которая хоть и обожала Бернардет, но строго относилась к соблюдению приличий и никогда не позволяла на балу, даже на семейном, третий танец с одним и тем же кавалером.