На крылечке домика лежал какой-то белый предмет. Оноре де Мюлан поднял его и вгляделся. Какая-то тряпка. Однако, на ощупь тряпка была из кружев и пахла духами его жены. Всё еще не понимая, что происходит, он внимательно рассматривал её и думал, как эта накидка оказалась здесь.
Машинально шагнул к двери и дёрнул её на себя. Собаки всё еще завывали, но ему показалось, что из спальни доносится еще что-то, кроме этих завываний.
Беспрепятственно пройдя внутрь, он двинулся на эти звуки, постепенно озаряемый страшной догадкой. Ему открылась картина, достойная пера какого-нибудь художника из тех, которые изображали бесстыдные сцены.
Так-то баронет совсем даже не был против таких пикантных картинок, висящих на стенах некоторых мужских клубов. Однако увидеть такую сцену с участием жены — это отвратительно! Он хотел закричать «Воры!», однако сообразил, что люди, находящиеся сейчас перед его глазами никого не грабят.
Сначала он даже подумал, что здесь происходит какое-то насилие, потому что точно знал — его жена, хоть и обладала неприятным нравом, была совершенно равнодушна к плотским утехам. Он считал это вполне нормальным для благородной дамы и благовоспитанно не докучал ей.
Будучи совершенно довольным тем, что свободен от супружеских оков, баронет навещал маркизу Шатион в свое удовольствие, балуя даму сердца безделушками. В его маленьком мире царили спокойствие и благонравие.
Потом, бледный Оноре всё-таки всмотрелся в лицо Бернардет и понял, что насилием здесь и не пахнет. Она крепко держалась за мужчину, который исполнял его, Оноре, супружеский долг. И её взвизгивания здесь, в домике, не заглушали даже воющие собаки.
— А-а-а-а-а!!! — присоединился Оноре к воплям. — ААААААА!!!
Ничего другого ему на ум не пришло — таким чудовищно пораженным он был в этот момент. Парочка, наконец, заметила, услышала его и попыталась соскочить с постели. Выпрыгнуть из неё удалось только мужчине, в котором Оноре тут же признал баронета Сегюра.
— Мерзавец! Подлец! — преданный и оскорбленный муж стал метать в баронет все предметы, которые попадались ему на глаза.
Сегюр, впрочем, несмотря на то, что ему приходилось одновременно одеваться, очень ловко увёртывался от графина, бокалов, апельсинов и стульев — очевидно, сказывался опыт пикантных ситуаций.
Проскакав, как заяц, по кровати и по застывшей на ней Бернардет, он выбежал прочь в открытую дверь.
Оноре уставился на супругу, дрожа от ярости. Он затряс кулаками в бессильной злобе, а затем прокричал нервным фальцетом:
— Изгоню! На мороз! В чём есть! — и, не зная, что еще делать, он выбежал из домика.