– Как не стыдно, Марковий! – раздался сердитый скрипучий голос.
Это был невысокий пузатый старик с лысиной на макушке в обрамлении тонких седых волос. С круглым лицом и крошечным носом пуговкой.
– Не забывай мудрые афоризмы, которые мы пишем на наших занятиях.Не злоязычествуй. Меньшого не презирай. Суди справедливо…
Он погрозил пальцем Марковию, и тот подтолкнул локтем Перри.
– Этот старый зануда, – сказал он, – был учителем ещё у хозяина. Его зовут Бальбус. Теперь он учит Валентию. И меня тоже, когда я прихожу на занятия.
Перри удивлённо уставился на него. Разве рабам разрешалось ходить в школу?
– А мне за все прегрешения выпало наказание быть дедом этого грубияна, – сказал мужчина в белой пыли. – Меня зовут Поппиллий.
Марковий ничуть не смутился.
– Дедушка – важный раб, – сказал он. – Он печёт хлеб!
– Кстати, о хлебе… – Поппиллий отломил кусок от буханки и протянул его Перри.
– Спасибо.
Этот хлеб выглядел точно так же, как пресный хлеб на историческом фестивале.
– Обмакни его в кашу, – предложила женщина, сидевшая по другую сторону от Перри.
Перри повернулся к ней. Малыш, который сидел у неё на коленях, возил пальцами по содержимому большой глиняной миски. Он зачерпнул полную горсть какой-то комковатой, желтоватого цвета массы и отправил её в рот.
– Э… – сказал Перри, когда женщина пододвинула миску к нему.
– Это ячменная каша, – пояснила она.
Марковий отобрал у Перри кусок хлеба и сам обмакнул его в кашу.
– На, держи, – сказал он.
Перри без всякой охоты откусил маленький кусочек. Каша была еле тёплой и склизкой, с комочками. К тому же все присутствующие за столом, похоже, макали свой хлеб в одну миску. Перри к такому не привык.
– Нужен гарум, – сказал Марковий, потянувшись за другой миской.
Перри уловил запах и зажал нос ладонью. Настоящий гарум вонял хуже, чем самые потные в мире носки!
– Я не люблю гарум, – выдавил он, стараясь не дышать.
– Все любят гарум.
– Все, кроме меня!
Марковий обмакнул свой хлеб в гарум и принялся жевать, с любопытством поглядывая на Перри.
Перри оглядел стол, пытаясь понять, что ещё можно съесть. Остатки хозяйского ужина переложили с серебряных блюд на грубые глиняные тарелки, отчего они стали смотреться ещё более неаппетитно. Он выбрал свежую сливу и съел её, украдкой рассматривая других людей за столом.
Сквозь дымное марево он разглядел что-то вроде печи: каменную скамью, на которой светились красным раскалённые угли. Какая-то женщина помешивала варево в закопчённом глиняном горшке, установленном на металлическом треножнике над углями. Рядом с ней у стены стояли две глиняные амфоры, их заострённые донца упирались в пол.