Каждый инстинкт велит мне не останавливаться, удерживать песню, давить дальше, будто стоит мне замолчать — и все вернется назад. Я чувствую, как тень Ларка все еще проверяет границы моей власти, и боюсь, что она вырвется, если я ослаблю хватку. Поэтому я не ослабляю. Я давлю, черпая все больше силы, заставляя песню звучать глубже, чтобы не просто вернуть тень Ларку, но привязать ее к нему. Наконец сопротивление слабеет, и кажется, будто две половины, которые раньше тянули в разные стороны, выравниваются, становясь единым целым.
Ларк делает один длинный, судорожный вдох, и мое пение обрывается. Его рука взлетает к груди, он словно оживает — мальчик и его тень стали одним целым. Он оглядывает себя, затем палубу, его глаза широко открыты и полны растерянности.
Пространство у ног Ларка больше не пусто. Его тень лежит там, где ей и положено, плоская и послушная, повторяя очертания его маленького тела. И, что важнее всего, она синхронизирована с его движениями: ее рука отступает от тени моего платья, когда Ларк неуверенно разжимает пальцы, отпуская мою одежду.
— Видишь, — шепчу я, целуя его в висок. — Все хорошо. Ты в порядке. Все на своих местах.
Он не отвечает, но я этого и не жду; видеть, как он успокаивается и становится прежним, — для меня достаточно. Когда я поднимаю взгляд на штурвал, Грим смотрит на меня, поджав губы и нахмурившись, словно безмолвно задает вопрос, на который у меня нет ответа.
Только сейчас я замечаю тишину вокруг. Больше нет пения, нет плеска волн о борт, а когда я вглядываюсь в темную поверхность воды, она кажется неестественно неподвижной. Мои пальцы слегка сжимаются на спине Ларка. Сирены темных вод определенно не позволили бы нам просто так пройти мимо, и все же на воде нет даже ряби, которая выдала бы их присутствие.
Я бросаю взгляд на рулевого, затем поднимаю руку и жестом прошу Грима вынуть воск из ушей.
— Когда они перестали петь? — кричу я, и мой голос разносится над палубой, пока я продолжаю медленно и размеренно гладить Ларка по спине, чтобы успокоить его.
Грим вытаскивает воск, прячет его в карманы, выпрямляется и снова кладет руки на штурвал.
— Похоже, они отступили, когда ты начала петь, — говорит он, не отрывая взгляда от курса. — Может, они проявили милосердие, потому что ты — одна из них, или потому что услышали Ларка.
Сглотнув, я снова перевожу взгляд на воду, словно ожидая, что кто-то из них вот-вот покажется на поверхности. Возможно, они действительно ушли. Они — сирены, самые жестокие из нашего рода, но я точно знаю: мы не убиваем без причины и у нас есть сердце, во что бы там ни верили моряки.