Она сидела у скал недалеко от берега, гладя мои волосы, еще влажные после дня, проведенного в воде. Большую часть ночей она оставалась со мной, пока мои веки не становились слишком тяжелыми, чтобы держать их открытыми; ее голос и прикосновения были единственным, что удерживало тьму на расстоянии. Я всегда была измотана, но это никогда не мешало мне пытаться не отставать от стаи. Отец научил меня разводить маленький костер, и я спала рядом с ним, а тепло прогоняло холод, который цеплялся ко мне после моря. Песок подо мной был достаточно мягким, хотя я никогда не задумывалась об этом. Я лежала там, глядя на пляшущие языки пламени, слушая шум волн и ожидая прихода нового дня.

Воспоминание помогает мне легко придать колыбельной нежное и сладкое звучание. Сирена внутри меня скребется, отчаянно пытаясь взять верх, но в этот раз я ей не позволяю.

Это стоит мне огромных усилий и энергии. Мои мышцы напрягаются, когда сила внутри раздувается, пытаясь вырваться наружу. Она горячая, она качает по венам, словно густое тяжелое масло, отчего конечности наливаются тяжестью, и двигаться становится трудно.

Но это стоит того. Это работает. И работает отлично. Ларк медленно сворачивается калачиком в моих объятиях, его тело больше не дрожит, оно обмякло и расслабилось. Я сохраняю голос нежным, бережно пропуская пальцы сквозь его мягкие волнистые волосы.

Там, перед нами, его тень шевелится.

Я смотрю на нее с изумлением, продолжая колыбельную. Кажется, она не так напугана, как Ларк. Она не дрожит и не скулит, но все же выглядит какой-то беспокойной: мерит шагами пространство взад-вперед, тени вихрятся и волочатся за ней, когда она движется. Словно она не знает, куда пойти или что делать. Тень прекращает ходить, медленно-медленно поворачивает голову в мою сторону, затем склоняет ее — точно так же, как Ларк, когда его что-то слегка озадачивает.

Она смотрит на меня так, будто узнает, кто я, а затем моргает.

Раз.

Потом еще раз.

Он делает осторожный шаг вперед, затем еще один, приближаясь к нам с той же детской нерешительностью, что была свойственна самому Ларку. С каждым шагом тьма, окружавшая его, не расползается, а напротив — втягивается внутрь. Когда он оказывается рядом с Ларком, я не прерываю свое гудение. Я продолжаю петь, ровно и уверенно, вытягивая еще одну нить из внутренней силы. В этот момент я осознаю, что пою уже не только для Ларка, но и для его тени. Песня не просто успокаивает ее, она словно призывает ее вернуться туда, где ей положено быть.

Мои глаза расширяются: тень подается вперед, вливаясь обратно в тело Ларка. Оно слегка вздрагивает, принимая ее в себя, как легкие принимают первый вздох после долгого удушья. Края серебристого силуэта растворяются. Тьма просачивается в его грудь, в ноги, ускользает под кожу и в кости, пока на палубе не остается ничего, кроме тусклого света фонарей.