— Ты должна петь, — шепчет Сейбл, и глубокая складка залегает между его бровей. — Дай ей цель. Заставь меня что-то сделать. Что угодно.
Скулеж, вырвавшийся у меня, едва ли можно назвать нотой. Я качаю головой, чувствуя, как нарастает паника, и вместо того, чтобы отпустить, я забираю больше силы, чем следовало: моя грудь сжимается, а страх переплетается с магией.
Сейбл берет мою руку в свою. — Я доверяю тебе. И прыжок за борт здесь меня не убьет. — Его большой палец поглаживает тыльную сторону моей ладони, вызывая у меня дрожь. — Пой.
И я пою.
Звук вырывается из меня, не имея четкой формы, больше гул, чем песня; он вибрирует за зубами, прежде чем осесть в груди и вылиться наружу в полную силу. Он течет прямо из того места, где обычно ворочается моя внутренняя сирена.
Сейбл замирает.
Сначала я не свожу глаз с палубы, наблюдая, как солнечный свет проливается на доски бледными, изменчивыми полосами. Мой голос обвивается вокруг нас обоих, оставляя после себя слабый отголосок, подобно туго натянутой веревке, которая все еще продолжает скользить вокруг нас.
Его хватка на моей руке ослабевает, а затем пальцы соскальзывают вовсе. Когда я наконец смотрю на него, его челюсть сжата, глаза темны и устремлены на меня с такой интенсивностью, что мой пульс сбивается. Его руки безвольно падают по бокам, пальцы подергиваются, будто он борется с моим зовом.
Я втягиваю еще больше силы, заставляя песню сильнее давить на его сопротивление. Прежде чем я успеваю решить, что именно хочу от него получить, его колени с глухим стуком ударяются о палубу. Он опускается передо мной на колени, склонив голову, дыхание неровное, словно он пробежал огромное расстояние и только сейчас остановился, чтобы перевести дух.
При виде него мое сердце отчаянно бьется о ребра, и песня замирает у меня на губах.
— Я не хотела… — я не продолжаю, потому что не нахожу подходящих слов.
Он не двигается.
Момент затягивается, эхо моей песни все еще гудит в моем теле. Когда он не шевелится, верх берет инстинкт. Я собираю подол платья и опускаюсь на колени перед ним, осторожно приподнимая его лицо, пока наши глаза не встречаются.
Он улыбается.
— Дорогая, — выдыхает он, — если ты хотела видеть меня на коленях, могла бы просто попросить.
Я ахаю и выпускаю воздух, который, как оказалось, задерживала все это время. Мои руки опускаются с его лица, онемевшие и дрожащие.
— Ты напугал меня, — говорю я дрожащим голосом и пытаюсь встать, но его пальцы смыкаются на моем запястье.
— Я просто дразнюсь, — говорит он, не отрывая взгляда. — Это было хорошо.