Сейбл делает шаг ко мне, достаточно близко, чтобы я почувствовала свой собственный запах, исходящий от него — смесь соли и дыма.
— Ты можешь прекратить это в любой момент, — шепчет он. — Это твое решение. Но если ты не успеешь, я приму его за тебя.
Он делает паузу и медленно вдыхает, прежде чем что-то вспыхивает в глубине его глаз.
— Ты не умрешь сегодня.
У меня пересыхает в горле, и слова, которые я хотела произнести, застревают.
Сейбл вскидывает подбородок, возвращаясь к голосу капитана.
— Идем по очереди, — произносит он достаточно громко, чтобы услышали даже стоящие в самом конце. — Начнем с самого младшего. По одному. Стоять смирно, не дергаться.
— Мэтч, — его взгляд пригвождает худощавого пирата, по-видимому, второго по возрасту после Ларка. — Ты первый.
Парнишка напрягается, затем делает шаг вперед, сжимая руки в кулаки. Его тень вздымается, неестественно растягиваясь по палубе, тянется ко мне, словно живое существо. Я не отступаю. Напротив, я расставляю ноги шире, твердо упираясь ступнями в доски.
Сейбл делает шаг за мою спину, не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы я чувствовала его присутствие. Его незыблемая стойкость — это предупреждение тем, кто наблюдает из темноты.
Жар пробегает по позвоночнику, когда в строю, где-то ближе к концу, появляется Грим. Я обязана справиться.
По одному. Не только ради них — ради себя. Пусть у меня и нет хвоста, но я верну их тени своим голосом, даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни.
Я медленно вдыхаю и позволяю ярости вести меня. Это чувство настолько плотное, что я ощущаю его в самой глубине своего существа, оно подпитывает то, что пульсирует под грудиной, переплетаясь со страхом и скорбью.
Теперь всё иначе. Раньше эта сила всегда приходила как инстинкт. Как рефлекс, которому я не доверяла и который всплывал на поверхность, лишь когда того требовали обстоятельства. Когда я заставила Крысу перелезть через леера, я не контролировала ситуацию.
Было лишь разрушение.
Теперь же она отзывается мне. Она обрела вес.
Это прямой результат погружения и самоотдачи, того, что я позволяла морской воде впитываться в мою кожу, пока грань между тем, где заканчиваюсь я и начинается она, не стерлась вовсе. Мой голос кажется инструментом, который когда-то был мне чужд, — инструментом, которым я не осмеливалась пользоваться, потому что каждый раз, когда я это делала, мне напоминали о моих пределах, о том, кто я есть. Или, вернее, о том, кем я не являюсь.
Я закрываю глаза на одно мгновение и тянусь к нему.
И она поднимается мне навстречу.