Глава 1. Слишком чисто
В понедельник в девять утра я сидела в засаде в кустах сирени напротив подъезда и ела сырок.
Засада, если честно, была так себе. Объект — мелкий мошенник по фамилии Гнидин (я не придумываю фамилии, мне их выдаёт государство), который обещал трём пенсионеркам поставить пластиковые окна, взял предоплату и не поставил ничего, кроме себя в неловкое положение. Дело на полторы страницы. Сидеть в кустах ради Гнидина было оскорбительно для моей квалификации, но Гнидин почему-то перестал открывать дверь следствию, и я решила, что возьму его на выходе, по-простому, как в одном детективе, где сыщица караулила алиментщика у гаражей и взяла его с поличным на банке сгущёнки.
Я, Варвара Андреевна Ворон, следователь со стажем, дочь генерала, человек, который читает людей как меню в столовой, — сидела в кустах с сырком и ждала Гнидина.
Иногда я думаю, что папа был прав.
* * *
Папа у меня генерал. На пенсии, но генерал — это не должность, это диагноз, с пенсией он не проходит. Папа тридцать лет руководил людьми, которые при его появлении переставали дышать, и единственный человек, который при его появлении дышать не переставал, — это я. За что папа меня одновременно обожает и не одобряет, причём с одинаковой силой.
Папа был против моей работы. Папа считал, что следователь — не профессия для девочки. Девочка генерала Ворона должна была окончить что-нибудь приличное, выйти за кого-нибудь приличного и родить кого-нибудь приличного, желательно внука, желательно к позапрошлому году. Вместо этого девочка генерала Ворона сидит в кустах сирени и ест сырок, карауля человека по фамилии Гнидин.
— Варвара, — говорит мне папа каждое воскресенье за обедом, — когда ты бросишь эту свою… — тут он делает паузу, подбирая слово помягче, и не находит, — …беготню.
— Это не беготня, пап. Это служба.
— Служба — это у меня была служба. А у тебя беготня за жуликами.
— Жулики сами себя не поймают.
— Вот пусть их ловят те, кому положено.
— Мне и положено.
На этом месте папа обычно смотрит на маму, мама смотрит в тарелку, и мы переходим к десерту, потому что этот разговор у нас на третьем десятке повторений и оба знают наизусть, кто что скажет. Папа не понимает одного: чем больше он говорит, что это не для меня, тем крепче я в это вгрызаюсь. Я бы, может, и бросила давно. Но бросить — значит признать, что папа был прав. А этого не будет никогда. Скорее Гнидин поставит пенсионеркам окна.
* * *
Гнидин вышел в девять сорок.
Я опознала его сразу — по тому, как человек выходит из подъезда, видно всё: должен он кому-то или нет, спокоен или ждёт подвоха, честный или Гнидин. Этот былГнидин до кончиков ушей. Он завертел головой, проверяя двор, не заметил меня (меня никто не замечает, пока я сама не захочу, это профессиональное), и бодро двинулся к припаркованной неподалёку машине.