Я не хотела так.Лучше одна , чем в клетке, пусть даже клетка тёплая и пахнет сосной.
* * *
К утру я приняла решение.
Я возьму аферистасама . Несмотря на папу, несмотря на Седых, несмотря на Игоря. Это моё дело, и я доведу его до конца — одна, как всё в этой жизни доводила одна. А с личным разберусь потом. Точнее, не с чем будет разбираться. Я Ворон. Мы не прощаем, когда нас запирают. У нас вместо способности прощать — гордость. Я уже говорила, что у нас много чего вместо нужных человеку вещей.
Я написала Игорю одно сообщение. Короткое, как он любит.
«Это моё дело. Я возьму его сама. Не лезь. И не приходи».
Он ответил через минуту. Тоже коротко.
«Варя».
Только имя. Всё, что он умеет, когда не находит слов.
Раньше от этого «Варя» у меня теплело внутри. Теперь — нет. Теперь оно резануло, потому что я слышала в нём всё, что он не сказал, и не хотела этого слышать, потому что если услышу — расклеюсь, а мне нельзя, мне через два дня брать афериста.
Я выключила телефон.
Впервые выключила телефон не ради счастья на озере, а чтобы не слышать человека, из-за которого это счастье было.
Что ж. Зато выспится дело. Дело меня ещё ни разу не предавало.
Только дело. Больше у меня, кажется,ничего и не осталось.
Глава 23. Игорь. Человек, который всё рассчитал
Я ушёл, когда она сказала «уходи».
Это, кажется, единственное, что я за весь тот вечер сделал правильно. Хотя и в этом я не уверен. Может, надо было остаться. Может, надо было не уходить, а сесть и говорить, пока не объясню, пока она не поймёт. Но я не умею говорить, пока не поймут. Я умеюуходить , когда просят. Меня этому учили лучше, чем всему остальному.
Я вышел от неё, сел в машину и не завёл её. Просто сидел в темноте во дворе под тем самым единственным фонарём, под которым она когда-то «конспиративно» парковалась, и смотрел на её окно. Третий этаж, второе слева. В окне горел свет. Свет не гас всю ночь. Я знал, что она не спит. Я тоже не спал. Мы провели эту ночь в сотне метров друг от друга, оба не смыкая глаз, оба в темноте, и между нами было расстояние, которое я сам выстроил и не знал, как разобрать.
Я хорошо строю стены. Это профессия. Беда в том, что я только что построил стену не от врага, а между собой и единственным человеком, которого впустил за все свои стены.
И самое смешное — построил я еёиз любви . Из лучшего, что во мне есть. Вот что невыносимо. Если бы я подвёл её по злобе, по глупости, по слабости — это можно было бы исправить. Но я подвёл еёпо любви . А как исправить то, что сломал, любя? Этому меня не учили. Меня вообще, как выясняется, не научили самому главному. Стрелять — научили. Беречь так, чтобы не задушить, — нет.