Я знала только, что аферист ушёл.
И что дело не закрыто.
И что у меня осталась одна-единственная зацепка — та, что я раскопала ещё в самом начале, та, к которой он приходит без маски, та, которую он не бросит никогда.
Его мать. Пятиэтажка. Третий этаж.
Туда он рано или поздно придёт. Прижатый, спугнутый, оставшийся без денег и без плана — он придёт к единственному человеку, ради которого снимает все свои маски.
И там я еговозьму .
На этот раз — точно.
На этот раз я знала, где его ждать.
Глава 27. У одной двери
Он пришёл к матери натретий день .
Я знала, что придёт. Я знала это с той секунды, как он растворился в толпе торгового центра, оставив на плитке нож и три месяца моей работы. Человек без лица, без имени, без настоящего адреса, который умеет уходить так, что его не берут пять лет, имеет одну-единственную привязанность, которуюне способен бросить . Больную мать в пятиэтажке на окраине. Зинаиду Павловну. Третий этаж.
Прижатый, спугнутый, оставшийся без денег и без плана, он мог сделать только одно из двух: исчезнуть навсегда, бросив всё, — или прийти попрощаться. Забрать мать. Предупредить. Дать денег на чёрный день. Сделать то, что делают даже самые хладнокровные хищники, когда чуют, что земля горит под ногами, — рвануть к единственному живому существу, ради которого они вообще ещё люди.
Я поставила на второе. Потому что читала его три месяца. Потому что видела, как он, идеальный и пустой, приезжает по ночам в эту пятиэтажку и поднимается на третий этаж — собой, без маски. Это была его трещина. Егособачка на обложке . То, что он прятал ото всех и не мог бросить.
Я знала, что он придёт. Я только не зналакогда .
Поэтому я ждала. Три дня.
* * *
Засада у материнского подъезда — это вам не торговый центр с фонтаном и группой захвата. Это двор пятиэтажки, лавочка, та самая золотая старушка (которая, кстати, меня узнала и страшно обрадовалась новой компании и новым конфетам), мусорные баки и ощущение, что время тут остановилось году в одна тысяча девятьсот восемьдесят пятом.
На этот раз я всё сделала правильно. Никакой самодеятельности — я научилась, дорого, нонаучилась . Седых дал мне группу. Меня прикрывали. Я согласовала каждый шаг, каждую позицию, каждый сигнал. Я больше не лезла одна. Я больше вообще не собиралась лезть одна никуда и никогда — урок торгового центра я усвоила телом, а тело запоминает лучше головы.
И ещё одно я сделала — и до сих пор не знаю, правильно или нет.
Яне стала прогонять Игоря.
Он приехал на вторую ночь засады — молча, без объяснений, поставил машину чуть поодаль, подошёл, сел рядом со мной в моей машине (мы снова были в моей, его-то аферист в лицо видел). Я могла сказать «уходи». Я по всем своим принципам, по всей своей обиде должна была сказать «уходи».