Я села обратно. Рядом. На заговорщицкий стул.
— Ну как, — спросила я тихо. — Сдаётесь крепость?
— Крепости не сдаются, — сказал он. — Крепости берут измором. — Пауза. — Эти умеют измором.
— Эти всё умеют, — сказала я.
Мы помолчали, плечо к плечу, под одобрительный гул застолья, которое сделало вид, что не следит за нами, и следило за нами в четыре пары глаз.
И я поймала себя на странной, тёплой, абсолютно непрофессиональной мысли.
Что яне против.
Что если меня будут вот так похищать каждую пятницу — лишать свободы передвижения, вводить в заблуждение про «часик» и усаживать на заговорщицкий стул рядом с этим невыносимым человеком, — то я, пожалуй, не стану писать заявление.
Хотя могла бы. У меня и состав есть, и потерпевший в наличии.
Потерпевший сидел рядом, пах сдержанным, и был, кажется, ровно так же не против, как и я.
Мы оба, два мастера читать чужие секреты, весь вечер очень старательно не читали один, общий, который к десерту был виден уже даже коту.
Кот, кстати, по имени Кнут, пришёл, оглядел нас двоих, презрительно мяукнул — мол, и эти туда же — и улёгся ровно между нашими стульями.
Даже кот всё понял.
Только мы двоедержали оборону.
Глава 11. На арденалине
Я полезла туда одна. Без Игоря. И да, я знаю, что это была глупость, — мне об этом потом сообщат, причём дважды, причём один раз с поклоном.
Но в свою защиту скажу: я следователь, а не барышня, которой нужен сопровождающий до калитки. У меня была зацепка — мать, пятиэтажка, третий этаж. У меня был свободный вечер. И у меня было то, что губит всех хороших следователей и всех героинь моих стыдных книжек, — нетерпение пополам с уверенностью, что уж со мной-то ничего не случится.
Я решила просто посмотреть. Подобраться к дому, осмотреться, может, перекинуться парой слов с соседками — старушки у подъездов знают про жильцов больше, чем все базы данных вместе взятые, это медицинский факт. Никакого риска. Разведка. Я даже Игорю не сказала — отчасти потому, что он бы увязался, отчасти потому, что мне хотелось доказать себе, что я и сама с усами, без двухметрового страхующего шкафа.
Гордость — это, как говорит мой папа, то, что у Воронов вместо инстинкта самосохранения.
В кои-то веки папа был прав.
* * *
Сначала всё шло прекрасно.
Я нашла дом. Нашла подъезд. Нашла даже старушку — золотую, словоохотливую, на лавочке, — которая за десять минут и две конфеты выложила мне, что в третьей квартире живёт Зинаида Павловна, тихая, болеет, а сын у неё «то появится, то пропадёт, важный такой, на машинах разных приезжает, а к матери раз в сто лет, ирод».