— Пункт два, — сказала я, и голос у меня сел, — спрашивай «можно ». Как тогда. У подъезда. Это… — теперь запнулась я, — это лучшее, что ты вообще мне говорил. Лучше всех красивых слов.
—Можно , — сказал он тихо, — я тебя обниму?
Я не Ворон в эту секунду. В эту секунду я не была ни следователем, ни дочерью генерала, ни грозой Гнидиных. Я была просто Варей, которой очень долго было очень одиноко, и которая наконец перестала это терпеть.
—Можно , — сказала я.
И он меня обнял. Спросив. Впервые в моей жизни мужчина спросил, прежде чем решить, что мне нужно, — и оказалось, что мне нужно ровно это.
* * *
За окном банда разразилась беззвучными (как им казалось) аплодисментами. Жанна плакала. Полина плакала. Ева делала вид, что не плачет, и плакала. Соня улыбалась своей тихой улыбкой человека, который знал заранее. Кирилл показывал кому-то большой палец. Кот Кнут смотрел на нас в окно с выражением «ну наконец-то, я уж думал, придётся самому всё устраивать».
А мы стояли во дворе, обнявшись, два бронированных одиночества, которые наконец сложили оружие, — и я думала, что вот это, оказывается, и есть самое сложное расследование в моей жизни.
Дело о том, как перестать бояться, что тебя полюбят.
Я егораскрыла .
С помощью шести подозреваемых и одного кота, которые, как выяснилось, всё это время вели собственное параллельное следствие — и раскрыли его раньше меня.
Профессионалы. Что тут скажешь. Я бы их взяла к себе в отдел. Всех. Включая кота.
Глава 29. Смотр
Знакомить Игоря с папой официально было всё равно что сводить дветектонические плиты : оба массивные, оба привыкли, что земля под ними не двигается, и при встрече гарантированно тряхнёт.
Я оттягивала это сколько могла. Но папа, узнав (его агентура, разумеется, доложила, что дочь помирилась с «тем самым Корсаковым»), вызвал меня на ковёр — то есть на воскресный обед — и сказал тоном, которым тридцать лет вызывал на ковёр подчинённых:
— В воскресенье. С ним. Хочу посмотреть в глаза человеку, ради которого моя дочьперестала отвечать на мои звонки .
— Пап, я отвечаю на твои звонки.
— Через раз, — сказал папа. — И таким голосом, будто я тебя от важного оторвал. Раньше ты так не разговаривала.
— Раньше у меня не быловажного , — сказала я.
Папа крякнул. Это был сложный звук. В нём было и «как ты смеешь», и «вот оно как», и, кажется, где-то на самом дне — «надо же, выросла».
— В воскресенье, — повторил он. — В четырнадцать ноль-ноль. Пусть не опаздывает. Я опозданий не терплю.
— Он не опаздывает, — сказала я с непонятной мне самой гордостью. — Он приходитминута в минуту .