* * *
Я ждала, что он отстранится. Что замрёт. Что включит крепость.
Он не включил.
Он поцеловал меня в ответ — не как стена, не как танк, не как человек, который полжизни никого не подпускал, а как человек, который полжизни ждал ровно этого и боялся, что не дождётся.
Жадно .
Бережно. Так, что у меня подломились колени, и он это почувствовал, и придержал, потому что он всё чувствует, в этом и беда, в этом всегда и была беда.
Мы целовались в темном дворе пятиэтажки, под фонарём, у которого, я уверена, всё было записано на подкорку, как у той золотой старушки, и мне было совершенно, абсолютно всё равно, что нас видно, что это непрофессионально, что я только что чуть не провалила дело и саму себя.
Потому что впервые за очень долгое время я не считала.
Ни выходы, ни риски, ни секунды, ни его миллиметры. Ничего.
Я просто целовала человека, который приехал, потому что знал, что я полезу куда не надо. Который всегда будет знать. Который, кажется, и приставил ко мне хвост, потому что не мог иначе — не потому что я следователь, а потому что я — я.
* * *
Оторвались мы, только когда воздух закончился у обоих.
Он смотрел на меня сверху вниз, как всегда, но смотрел уже не как крепость. Стена дала трещину. Большую, через всю кладку. И в трещину было видно человека, и человек был — мой.
— Это, — сказала я, потому что кто-то должен был что-то сказать, а молчать он умел лучше, значит, говорить выпало мне, — было непрофессионально.
— Крайне, — согласился он.
— Я списываю это наадреналин .
— Спишите, — сказал он. И, помолчав, добавил — тихо, с теми самыми двумя миллиметрами, которые теперь были не улыбкой даже, а чем-то большим: — Только адреналин у меня держится уже три недели. Не проходит. Я проверял.
Я засмеялась. Уткнулась лбом ему в грудь — в тёмную рубашку, пахнущую сдержанным и теперь ещё мной, — и засмеялась, потому что иначе бы заплакала, а Вороны не плачут, у нас вместо слёз гордость, я же говорила.
— Везите меня домой, Корсаков, — сказала я в его рубашку. — И в этот раз я сяду спереди. Без обсуждений.
— Спереди, — согласился он.
И впервые за весь вечер ни один из нас не стал ничего списывать на дело.
Дело могло подождать.
Дело, в кои-то веки, былоне главным.
Глава 12. Кто кого поцеловал
Утром я проснулась с одной мыслью, и мысль была не про дело.
Мысль была: я его поцеловала.
Я. Поцеловала. Его.
Первая.
Сама.
Схватила за ворот, как разбойница на большой дороге, и поцеловала взрослого мужчину, который меня ни о чём таком не просил, который вообще, кажется, собирался произнести что-то важное, а я ему не дала, потому что мне срочно понадобилось занять его рот другим делом.