Вечером я растопил печь. Она села на пол перед огнём, завернулась в тот же плед, и я смотрел на неё — на эту невыносимую, дерзкую, гордую женщину с чёрным каре, которая влезла в мою выстроенную жизнь через чужое дело и перевернула там всё, — и понимал, что момент настал.

У меня не дрожали руки, когда я брал штурмом объекты.Сейчас дрожали .

* * *

— Варя, — сказал я.

— М, — сказала она, глядя в огонь.

— У меня к тебеделовое предложение .

Она обернулась. В глазах сразу зажёгся профессиональный интерес — она у меня на слово «дело» реагирует, как кот на холодильник.

— Какое? — спросила она.

— Долгосрочное, — сказал я. —Бессрочное , если быть точным. С полным взаимным прикрытием. Без права на отход.

— Корсаков, — сказала она медленно, и я увидел, как до неё доходит, как меняется лицо. — Ты сейчас…

— Я плохо умею красиво, — сказал я. — Я пробовал придумать красиво. Не вышло. Поэтому скажу как умею, по-своему. — Я достал кольцо. Простое. Без камня размером с улику, она бы такое возненавидела. Простое и точное, как всё, что я выбираю. — Я не обещаю тебе спокойной жизни. Ты следователь, я бывший спецназ, у нас обоих профессиональная деформация и по тумбочке стыдных привычек. Спокойно не будет. Я обещаю другое. Что я всегда буду в трёх шагах. Что я никогда больше не буду решать за тебя. Что я буду спрашивать «можно». И что я дочитаю тебя до конца и не дочитаю, потому что в тебе, Варвара Андреевна Ворон, страниц больше, чем во всех детективах с собачками на свете.Выходи за меня .

* * *

Она молчала.

Это, я вам скажу, были самые длинные три секунды в моей жизни, а у меня в жизни были секунды, в которые решалось, останусь ли я жив. Те были короче.

А потом она сделала то, что делала всегда. То, в чём была вся она.

Она не сказала «да».

Она сказала:

— У менявстречное условие .

Я чуть не выронил кольцо.

— Какое? — спросил я, и голос у меня, кажется, дрогнул, чего я себе обычно не позволяю.

— Пункт первый: я тоже не обещаю спокойной жизни, — сказала она, и я увидел, что глаза у неё подозрительно блестят, хотя голос держит, она же Ворон, они не плачут. — Пункт второй: я буду лезть в опасное, и ты будешь с ума сходить, и тебе придётся это терпеть, потому что иначе я не я. Пункт третий: Донцова переезжает из тумбочкина видное место , и ты больше никогда не делаешь вид, что читаешь её «из исследовательского интереса». Ты её любишь. Признай.

— Признаю, — сказал я. — Люблю. Особенно ту, где про садовника.

— Пункт четвёртый, — сказала она, и голос наконец дрогнул, — и последний.Да. Корсаков. Да. Выйду. Можно было даже не делать красиво. Хотя то, что ты сказал, было самое красивое, что я слышала в жизни, и я тебе этого никогда не повторю, потому что у меня репутация.