Выяснилось, что быть не одной — этоне клетка .

Это, как ни странно, оказалосьсамой большой свободой , какую я знала. Куда большей, чем та, которую Игорь так берёг и которую я так защищала. Потому что свобода в одиночку — это свобода никому не быть нужной. А это, если разобраться, не свобода. Это простокрасиво обставленное одиночество .

Я променяла его на человека, который делает кофе раньше меня.

Не жалею ни секунды.

* * *

Донцова теперь стоитна видном месте .

Целая полка. В гостиной. Корешками наружу, с собачками на обложках, на всеобщее обозрение, и я больше не прячу её под гречку, и когда приходят гости и поднимают бровь, я говорю: «Да, я это читаю. И мой муж читает. У нас на этой почве крепкая семья. Идите мимо со своими бровями».

Игорь, кстати, дочитал всё. Всю серию. Теперь он спорит со мной о методах сыщицы Дарьи на равных, и наши вечерние споры о том, могла ли собака опознать убийцу по тапку, длятся иногда до полуночи и заканчиваются, как все хорошие споры, тем, что мы оба правы и идём спать.

Папа однажды застал нас за таким спором. Послушал минут пять — как взрослый следователь и взрослый бывший спецназовец на полном серьёзе обсуждают сюжет иронического детектива про собаку, — и сказал:

— Я тридцать лет ловил настоящих преступников. А вы спорите про книжную собаку.

— Это методология, пап, — сказала я.

— Это маразм, — сказал папа. И, уходя на кухню к маме, добавил, не оборачиваясь: — Носчастливый маразм. Завидую. Я в вашем возрасте про собак не спорил. Зря, наверное.

Это, от моего папы, было почти стихами.

* * *

Работаем мы теперь иногда вместе.

Официально Игорь — консультант. Неофициально — он мой человек на засадах, тех самых, на которые мне по-прежнему не дают людей, потому что мои дела по-прежнему считаются «несерьёзными» теми, кто не понимает, что несерьёзных дел не бывает, бывают несерьёзные следователи. Я к нимне отношусь .

Мы сидим в засадах, в моей машине (за рулём по-прежнему я, мы договорились, это мой пунктик, он уступил), едим орехи, я пересказываю ему детективы, он делает вид, что не знает развязку, хотя давно прочитал, и мы ловим всякую мелкую дрянь, которая обижает хороших людей. И это, как ни странно, и есть счастье. Не свадьба, не лебеди из льда, не «я тебя люблю» на мостках — а вот это: засада, орехи, его плечо, тёплая машина и общее дело.

Счастье оказалосьне событием . Счастье оказалосьпривычкой .

Кот Кнут, кстати, иногда ездит с нами. Соня с Глебом подарили нам котёнка — своего, кнутова сына, такого же наглого, мы назвали его Грифом, в честь моей покойной папки «не моё, списать на работу», которая наконец обрела достойное воплощение в виде кота, который тоже ничего не желает списывать и делает что хочет. Гриф ездит на засады, спит на торпеде и презрительно смотрит на всех, кого мы пасём. Прирождённый оперативник. Папа говорит, из Грифа выйдет толк. Папа Грифа уважает. Они нашли общий язык — два существа, которые любят командовать и которых невозможно переспорить.