* * *

И мы. Игорь и я.

Про нас вы всё знаете — вы три месяца сидели со мной в засадах, ели мои орехи, краснели за меня в подъезде и на балконе, переживали тёмную ночь и радовались лебедям из льда. Вы знаете про нас больше, чем знает мой папа, а у папы агентура везде.

Скажу только, чем всё это обернулось.

Я была уверена, что я создана быть одной. Что любовь — это слабость, клетка, потеря контроля, что меня нельзя любить, потому что я неудобная, колючая, читаю всех насквозь и не подпускаю никого. Я построила вокруг этого целую жизнь. Хорошую, между прочим, жизнь — с делами, с раскрываемостью, с папками.

А потом в кусты сирени, где я с сырком караулила мелкого жулика, вошло дело о брачном аферисте. И через это дело — человек, который читает всех, кроме меня и одного афериста. Который полюбил менянастоящую раньше, чем я сама позволила себе быть настоящей. Который научился спрашивать «можно» и стоять в трёх шагах. Который читает Донцову и переживает за садовника.

И всё, во что я верила про себя, оказалось неправдой.

Яне создана быть одной.Никто не создан быть одним. Мы все просто иногда слишком долго в это верим — потому что так безопаснее, потому что броню снимать страшно, потому что а вдруг не примут.

Принимают.

Если найти своих — принимают.

* * *

Вчера мы всей бандой собрались за городом. Без повода — повод теперьне нужен , мы собираемся просто потому, что хотим друг друга видеть, и это, оказывается, и есть высшая роскошь, какую я знаю.

Жанна командовала шашлыком. Полина с Артёмом сидели в обнимку, и Полина украдкой трогала живот, думая, что никто не видит (все видели). Ева с Кириллом спорили о чём-то — она азартно, он со статистикой. Соня с Глебом молчали вдвоём в углу веранды, и это былосамое громкое молчание на участке. Папа — да, теперь и папа с мамой иногда приезжают, банда их усыновила, и папа-генерал, который всю жизнь никому не доверял, на старости лет обрёл компанию, которой можно командовать, и счастлив. Мама кормит всех борщом. Гриф и Кнут гоняют друг друга по всему двору, отец и сын, два наглых кота, два прирождённых оперативника.

А мы с Игорём сидели на крыльце, чуть в стороне, и смотрели на всё это.

— Корсаков, — сказала я. — Ты помнишь, каким ты был год назад?

— Помню, — сказал он. — Один. Свободный. С машиной, домиком и обороной.

— Скучаешь?

Он подумал. Он всегда думает, прежде чем сказать важное.

— Нет, — сказал он. — Знаешь, что я понял? Что та свобода была не свобода. Это был простопустой дом , в котором я заранее выключил свет, чтобы не ждать никого к ужину. — Он обвёл рукой двор, банду, котов, моих родителей, дым от шашлыка. — А это —полный дом , в котором всегда горит свет. И кто-то всегда приходит к ужину. Даже когда не зовёшь. Особенно когда не зовёшь.