* * *

А потом Глеб задал мне вопрос про свободу.

Прилюдно. При всех. С той безжалостностью, на которую имеет право только человек, который сам год назад прошёл ровно через это и теперь смотрит на тебя с пониманием палача, который когда-то сам лежал на этой плахе.

«Ну и как, — спросил он, — свобода?»

И вот тут, впервые за вечер, мне стало не смешно.

Потому что я действительно сказал ему когда-то ту фразу. Про то, что свобода — это когда никому не должен и тебе никто. Я тогда в это верил. Я этим жил. Я выстроил вокруг этого всю свою жизнь, как крепость вокруг колодца, — и колодец, между нами, был пустой.

А теперь за столом сидела женщина, которая ела чужие орехи в засадах, прятала Донцову под гречкой, лезла в тёмные подъезды без страховки и расшифровывала мои молчания лучше, чем я сам, — и я понимал, что моя хвалёная свобода рядом с ней стоит ровно столько, сколько стоит пустой колодец рядом с живой водой.

Все смотрели на меня. Кот поднял голову. Варя сидела красная и делала вид, что её тут нет.

Я мог отшутиться. У меня в голове было заготовлено три способа уйти от ответа, не соврав. Я профессионал, я умею уходить от ответа.

—Переоценена , — сказал я.

И стол взорвался. А я смотрел на Варю — на то, как она покраснела ещё гуще, как закусила губу, чтобы не улыбнуться, и как всё-таки улыбнулась, — и думал, что отдал бы свою хвалёную свободу всю, до копейки, за право смотреть на эту улыбку регулярно.

* * *

На балкон мы сбежали одновременно.

Я не планировал. Я вообще-то планировал тихо отступить к выходу под шумок — это была грамотная тактика, я уже наметил маршрут. Но она пошла на балкон, и я пошёл за ней, и только на холодном воздухе, закрыв за собой дверь, понял, что отступал не к выходу. Я отступал за ней. Ноги решили за меня. Ноги в последнее время вообще много чего решали за меня, не спросясь.

Она сказала, что они невыносимы. Я согласился. Она перечислила, чем именно они невыносимы. Я соглашался на каждый пункт, потому что каждый пункт был правдой и потому что мне нравилось, как она их перечисляет — сердито, быстро, загибая пальцы.

А потом она спросила: почему мы оба сбежали на балкон вместе, а не в разные стороны?

И я, человек, который полжизни уходил в разные стороны со всеми, потому что так безопаснее, потому что в одну сторону с тобой — это уже привязанность, это уже поводок, это уже за кого-то страшно в три часа ночи, — я посмотрел на неё и сказал правду. Простую. Без «вторника», без «это работа», без обороны.

— Потому что в разные стороны я больше не хочу.

Она сказала «я тоже». И за стеклом, я уверен, в этот момент Жанна беззвучно закричала «я же говорила», а Ева посмотрела на нас с видом полководца, выигравшего кампанию, которую сама же и спланировала.