— Пап, — сказала я, и голос у меня сел. — Знаешь, что самое смешное? Игорь — единственный человек за мою жизнь, который посмотрел на меня и увиделне анкету . Не «дочь генерала, надо пристроить». А меня. Просто меня. С первого взгляда. Без твоих источников и личных дел.

— Это потому, что ему нужна твоя анкета, — сказал папа. — Без гроша мужчины всегда смотрят на женщин «просто так». Это самый дешёвый способ.

— Он не взял у меня ни рубля. Он возит меня бесплатно, страхует бесплатно, читает ради меня Донцову…

— Кого читает?

— Неважно, — сказала я. — Дело в том, пап, что ты опять делаешь то, что делал всю жизнь. Ты смотришь в анкету и решаешь за меня, что мне нужно. Ты всю жизнь решал за меня, что мне нужно. Профессия не та. Работа не та. Теперь вот человек не тот.

* * *

Папа помолчал. Он не привык, чтобы я переходила в наступление, — обычно я отбивалась и отступала к десерту. А тут я стояла и шла на штаб.

— Я желаю тебе добра, — сказал он наконец. Жёстко. — Я твой отец. Я обязан.

— Ты желаешь мне добра, которое сам для меня придумал, — сказала я. — А я хочу своё. Может, кривое, может, без активов, может, ростом два метра и молчит, как партизан. Номоё .

— Он тебя погубит, — сказал папа. — Такие люди не умеют беречь. Они умеют только… — папа поискал слово, —стеречь . На расстоянии. Молча. А потом в один день решают, что лучше тебя знают, что тебе надо, и уходят, не спросив, оберегая. Я таких видел. Я сам, — он вдруг запнулся, — я самтакой . И я знаю, чем это пахнет для того, кто рядом.

И это была самая честная вещь, которую папа сказал мне за много лет.

И, как всякая честная вещь от папы, она застряла в моей голове занозой, которую я не смогла вынуть.

Потому что в папиных словах — злых, несправедливых, продиктованных контролем, — была одна крупица, которую яузнала . «Решают, что лучше тебя знают, что тебе надо, и уходят, оберегая, не спросив».

Я отмахнулась от неё тогда. Сказала себе: это папа про себя, не про Игоря. Это папа меряет всех своей меркой.

Яошиблась . Но я узнаю об этом позже.

* * *

Уехала я в смятении, которого не показала ни папе, ни маме.

Мама проводила меня до машины, сунула контейнер с борщом («он там голодный сидит в своей машине, твой… кто он тебе? отвези борщ») и сказала тихо, уже у самой двери:

— Не слушай папу. То есть слушай, но не всё. Он тебя любит. Просто он умеет любить только так — через тревогу и команды. Он и меня так любит тридцать лет. — Она помолчала. — Я привыкла. Но я бы не хотела, чтобы ты привыкала. Если твой молчаливый умеет иначе —держись за него. А что без активов… — мама махнула рукой. — Я за твоим отцом-генералом тоже не за активами шла. Дура была. Влюбилась. До сих пор расхлёбываю и не жалею.