* * *

Давайте я расскажу, как это было. Со своей стороны. Не чтобы оправдаться — оправдания мне нет, я это понял ещё до того, как она сказала «уходи». А чтобы честно.

Генерал Ворон нашёл меня сам. За три дня до того вечера.

Я ждал чего-то подобного — человек с его биографией не мог не «навести справки» о мужчине рядом с дочерью. Я бы на его месте сделал то же. Поэтому, когда он позвонил и предложил «поговорить как мужчина с мужчиной», я согласился без удивления.

Мы встретились. Два человека одной породы — он постарше, я помоложе, но порода одна: оба привыкли отвечать за чужие жизни, оба привыкли решать, оба разучились спрашивать. Он смотрел на меня, как командир смотрит на новобранца, которого ещё не решил, годен ли. Я смотрел на него и видел, кем Варя станет к старости, если не сломает в себе эту породу: властной, одинокой, всегда правой и всегда настороже.

— Я навёл о вас справки, — сказал он без предисловий. — Не лучшая биография. Но не худшая. Бывал и хуже зятей.

Я отметил слово «зятей » и промолчал. Генералы любят бросать такие слова — проверить реакцию. Я реакции не дал. Это его, кажется, устроило.

— Перейду к делу, — сказал он. — Моя дочь лезет в опасную историю. Этот ваш аферист — я навёл справки и по нему — не так прост, как пишут в её бумагах. У меня нехорошее предчувствие. А предчувствиям я за сорок лет службы научился верить больше, чем бумагам.

Вот тут он меня поймал. Потому что у меня было ровно то же предчувствие. Я тоже не смог прочитать афериста до конца. Я тоже считал, что он опаснее, чем думает следствие. Генерал озвучил мою собственную тревогу — и я, дурак, услышал в нёмсоюзника .

— Я хочу её отстранить, — сказал он. — У меня есть возможности. Один звонок — и захват передадут другой группе, а Варвара отсидится в штабе, в безопасности. Она будет в ярости. Она меня возненавидит. Но живая и в ярости лучше, чем… — он не договорил. Не из суеверия. Просто есть слова, которые отцы не произносят вслух. — Вы её знаете. Послушает она кого-нибудь из нас?

— Нет, — сказал я честно. — Не послушает.

— Значит, решать за неё придётся нам, — сказал генерал. — Тем, кто её любит. Я прав?

И я сказал:да .

* * *

Я сказал «да» генералу Ворону. Я, который видел, как этот человек всю жизнь душил её своей заботой, как он не давал ей дышать своими «я лучше знаю», как она сбежала от него в профессию, в которую он не пускал, — я сел с ним за один стол и сказал «да, решать за неё придётся нам».

Я предал еётой самой фразой , от которой она бежала всю жизнь. И предал не врагу — предал её отцу. Передал её обратно в те самые руки, из которых она вырывалась тридцать два года.