Я заметила, что служанка тихохонько выскользнула в коридор, и прошептала своему отражению:
— Дорогая, прошу тебя, не бойся. Это я виновата в таком настрое, это меня жизнь кидала, как пакет из-под мусора по дороге. И это я сейчас в ответе за твои прекрасные глаза, за твое молодое сердце. Больше они не смогут нам навредить. Какой бы исход нас ни ждал, мы им покажем «Кузькину мать», «битву при Ватерлоо» и прочие ужасные сражения. В твоем маленьком тельце больше не сломленный птенчик. Здесь теперь боец, вот увидишь, — я улыбнулась, сделала несколько движений пальцами, словно расстреливаю невидимых врагов из пистолета, дунула на «ствол» и уверенным шагом направилась к двери.
— … тетушка благоволила мне, и понимала, что именно мне она должна открыть дорогу, именно мне положено выйти замуж и продолжить наш род, — щебетала Бернардет, речь которой я застала с середины.
Перед ней в гостиной на диване сидел тощий, как спичка, мужчина лет пятидесяти. Если бы не его залысины, которые хорошо были видны с лестницы, я подумала бы, что ему лет двадцать. Уж больно он был подвижен и активен, даже когда сидел. Его длинные руки и ноги походили на конечности кузнечика, и я чуть не засмеялась, представив, что каждый его поворот мог бы издавать стрекочущий звук.
— А вот и Мадлен, — немного растерянно произнесла Бернардет, увидев меня, но ей точно не было стыдно за свою речь. Я уже поняла, что такое положение дел она считает правильным. Скорее, она испытывала неловкость за столь непрезентабельную кузину.
Нотариус быстро, по-кузнечиковски подскочил с дивана, на котором восседал все это время, и на смешно подгибающихся коленях начал пружинить в мою сторону, что чуть не вызвало с моей стороны взрыв смеха. Но «сестра» явно истолковала мое настроение совершенно иначе: принялась всматриваться в мое лицо, немного засуетилась, начала потирать запястья. Она явно не предполагала, что я умею улыбаться.
— Мадемуазель, я Андре Лювиль — нотариус, у которого хранится завещание вашей тетушки. Примите мои искренние соболезнования в связи с вашей утратой. Вы многое перенесли, — он опустил глаза в деланной грусти, но было понятно, что ему плевать на все, что творится здесь, и он скорее хочет озвучить документ, получить причитающееся ему и отправиться из этого дома. — Рад, что ваше здоровье больше не вызывает опасений, и мы, наконец, можем…
— Благодарю за сочувствие, месье. Давайте начнем. Что для этого нужно? — перебила его я слишком уверенным для привычной всем Мадлен голосом. Прошла и села в кресло рядом со своей «милейшей» родственницей.