Он чуть помолчал, как бы давая нам обеим возможность выдохнуть и совладать с эмоциями.
— Я хочу выслушать вас, мадемуазель Мадлен, и, думаю, вместе мы примем правильное решение.
Я молчала минут пять, а он в это время смотрел в небольшое окно, давая мне время, чтобы «переварить» все услышанное, решить, что важно для меня сейчас. Он давал мне право принять решение, а это многого стоило, учитывая в каком времени и месте мы с ним находимся.
Обоз двигался медленно — ночью прибавилось снега, и сани, что проходили первыми, пробивая дорогу, скорее всего, приходилось вытаскивать. Я боялась, что сейчас к нам постучатся и кто-нибудь позовет графа, и вся наша беседа повиснет в воздухе, так и не приведя нас к какому-то решению.
— Вы дороги мне, Михаил Андреевич, и хочу попросить прощения за излишнюю эмоциональность. Мужчинам не стоит этого говорить, но я скажу, что для меня важнее вы. Только я хорошо знаю себя, и через какое-то время я заскучаю и стану надоедливою, вечно брюзжащей особой — такую ли женщину вы видите в своем доме? Уверена, что нет. Поэтому, я готова скрывать свою деятельность, потому что мне важен процесс, а не имя, которое я могла бы приобрести благодаря этому модному дому, — я говорила, а он долго не смотрел на меня, просто внимательно слушал.
Но когда я замолчала, он опустил голову, посмотрел на свои ладони, до этого покоившиеся на его коленях, и переложил их поверх моих рук, слегка сжав мне пальцы. Потом как-то нерешительно поднял взгляд, кривовато улыбнулся одним лишь уголком губ и моргнул, надолго закрыв глаза. Его ладони были горячими и сухими — он переживал. Все время он переживал и боялся исхода нашей беседы! Точно также, как и я…
Заговорил:
— Я не хотел вас обидеть, Мадлен, но и терять лицо мне нельзя. Нет, нет, не перед вами, а в обществе. Дома я могу быть совершенно настоящим, может быть совсем не таким, как для остальных, но общество этого не позволяет, поэтому я рад, что вы так умны. Нет… Даже проницательны, — сейчас он улыбался открыто и добродушно, словно говорил со старым другом, с которым не нужно было притворяться. — Я боюсь потерять службу и некоторый смысл жизни… Но больше всего, Мадлен, я боюсь потерять вас!
— Думаю, вы найдете людей — верных и молчаливых, которые смогут помогать мне в моем деле. И мой вопрос полностью решится тогда, но я хочу работать дома, я не могу останавливаться! Иначе просто перестану быть собой, — я смотрела внимательно на его реакцию и понимала уже, что могу просить хоть звезд с неба — он будет согласен. Но мне не нужен был покорный мужчина, я не планировала его ломать. — Вас, наверное, потеряли, граф… Михаил, — поправила я саму себя, давая понять, что была не права, настаивая на моционе.