Софи закатила глаза, пытаясь убедить в том, что мне самой требуется покой, а дитя в комнате не позволит полноценно отдыхать. Анна тоже округляла глаза и всплёскивала руками, не желая понимать, как такая вся из себя графиня и сама желает находиться при ребёнке. Вроде как не принято сие, не по статусу.
Ну и ладно. Где им было осознать, что я просто не могу с ним расстаться. Не хочу пускать на чьё-то чужое усмотрение контроль за малышом. Вот здесь и поняла, зачем тащила за собой через полмира деревенскую знахарку Маню. Из неё как раз, вышла неоценимая помощница.
Хоть и пришлось сперва поспорить с некоторыми её крестьянскими убеждениями относительно правильности ухода за младенцами, но огромным плюсом было то, что, в отличие от остальных, народная целительница с опытом повитухи, как бы это выразиться, не «боялась» младенца. Уверенно брала в руки, спокойно купала, пеленала, не паниковала насчёт моего, пока ещё болезненного состояния. Подумаешь, роды. Не в чистом поле же.
И это её житейское отношение передавалось мне. Возможно, даже при всей прошлой «начитанности» по существу вопроса, без её поддержки, я бы и сама носилась с малышом, как с хрустальной вазой, не зная, что с ним делать. А так всё закономерно складывалось ровно и без лишних нервов.
Очень радовало то, что, несмотря на мои опасения, сынок вёл себя тихо. Хорошо кушал, подолгу спал, вообще не подавал признаков беспокойства. Нет, мелкие нюансы, конечно, возникали…
А ну-ка, родись, научись дышать, а главное, принимать и переваривать пищу, когда у тебя в организме всё стерильно — одна разнесчастная полезная бактерия носится по внутренностям, не зная, за что схватиться. Но это ведь нормально. Даже неизбежно и совсем не критично.
Наблюдать за сыном, обниматься, разговаривать, кормить — как возможно отказать себе в таком счастье? И очень хотелось делиться им с нашим дорогим папочкой. Брала мелкого на руки и шла к нему в комнату, садилась в кресло и рассказывала, как наши дела.
Так потихоньку день за днём восстанавливались, набирались сил.
По мнению местного медицинского светила, я должна была минимум девять дней проваляться в постели, а из дома выйти вообще не раньше, чем через месяц. Почему-то считалось, что женщина — существо немощное и слабое.
Собственно, из-за этого в дом и приглашали кормилицу, а вовсе не потому, что мать боялась испортить фигуру. Ну и, безусловно, кормилица для новорожденного считалась признаком высокого положения и достатка родителей. (Что-то вроде автомобиля премиум-класса.)
Ни одно из перечисленных положений меня не устраивало. Да и разлёживаться было совершенно некогда — ожидалось торжественное открытие модного дома.